Роман Злотников 
Генерал-адмирал. Взлет

Генерал-адмирал – 3

Книга подготовлена для библиотеки Huge Library (Scan - sergei.neverov; OCR, ReadCheck, Conv - shtuks; Cover - FaerSalamandra) http://huge-library.org/
«Роман Злотников   «Генерал-адмирал. Взлет»»: Астрель; М.; 2012
ISBN 978-5-271-43274-3
Аннотация

Российская империя победила в Русско-японской войне. На Дальнем Востоке разворачивается большое строительство — там тоже прокладывают железные дороги, ставят заводы, фабрики, элеваторы, жилье для русских переселенцев. В европейской части России продолжаются бурный рост промышленного производства и подъем сельского хозяйства. Но и Европа, и САСШ не отстают. Теперь о том, что мировой войны не избежать, знает не только Алексей Коржин, бывший топ-менеджер из XXI века, известный в этом времени как великий князь и генерал-адмирал Алексей Романов. Англичане уже построили свой «Дредноут», и с 7 сентября 1907 года все броненосцы мгновенно устарели. Главная задача — усиленная подготовка российских армии и флота к войне под бдительным взглядом «союзников» и противников. Главная интрига — когда и при какой расстановке сил начнется Первая мировая…

Роман Злотников
ГЕНЕРАЛ-АДМИРАЛ
ВЗЛЕТ

Глава 1

— Мастер-литейщик Никандров Афанасий! — зычно объявил директор.
Афанасий степенно огладил бороду, покосился на стоявших рядом жену и шестерых детей и двинулся к лестнице. Прямо-таки торжественно поднявшись по выстланным красной ковровой дорожкой ступенькам на украшенную коврами трибуну, он остановился перед улыбающимся Адольфом фон Шнитке. Немца среди рабочих уважали. Он приехал в Магнитогорск семнадцать лет назад, чтобы занять должность мастера мартеновского цеха. И за это время последовательно прошел должности мастера, цехового инспектора по труду, начальника цеха, главного инженера мартеновского производства, главного заводского инспектора, заместителя директора. А полтора года назад принял бразды правления у бельгийца Мориса Верхарна, возглавлявшего завод последние одиннадцать лет. Морис Эмильич, как его все тут именовали, решил, заручившись поддержкой великого князя, уйти на вольные хлеба и ныне строил собственный металлургический завод в Хабаровске.
На Дальнем Востоке вообще сейчас разворачивалось большое строительство — тянули несколько веток железной дороги, ставили заводы, фабрики, элеваторы, так что спрос на металл был огромный, и по всему выходило, что он будет только увеличиваться. Ну да после того как Россия вчистую выиграла у Японии развязанную оной войну, явственно прочувствовав во время боевых действий, чем чревато запустение тех мест, правительство всерьез озаботилось их заселением и объявило о предоставлении переселенцам множества льгот и привилегий, в результате на Дальний Восток осваивать богатейшие территории этого края ринулись многие.
— Вот, Афанасий Аникеевич, — улыбаясь, обратился фон Шнитке к Никандрову, — прими как лучший мастер эти ключи. С вас, можно сказать, начинается программа предоставления нового, лучшего жилья в аренду работникам нашего завода. Ну а соседом у тебя, — возвысив голос, объявил он на всю площадь, — будет приятель твой — Бокошко Афиноген Васильевич.
Афанасий знал об этом уже как минимум месяц, с того самого момента, когда в цеховом общинном совете утвердили распределение казенного жилья, но все равно степенно поблагодарил директора и уже собрался покинуть трибуну, как вдруг у дальних ворот показались два массивных автомобиля. Длинные, почти в десять аршин, с большим, полностью закрытым кузовом, поблескивающим синевой толстых стекол, они были знакомы любому жителю Магнитогорска. У Афанасия екнуло под ложечкой. Неужто приехал?..
О том, что Князь, как здесь, голосом подчеркивая, что это слово произносится именно с большой буквы, титуловали великого князя Алексея Александровича Романова, являвшегося владельцем многочисленных заводов и фабрик, построенных не только в самом Магнитогорске, но и в окружности десятка верст от него, а также в Свинцовой Горе, Уфе, Павлодаре, Акмолинске, Степном, Барнауле и прочих городах, намерен появиться на нынешней церемонии, слухи ходили давно. Но появится ли он, никто наверняка сказать не мог. Во всяком случае нынешним утром его личный поезд на вокзал Магнитогорска еще не прибыл — уж об этом-то весть по городу распространилась бы мгновенно.
К Князю отношение в этих краях было чуть ли не благоговейное. И именовали его так отнюдь не потому, что он действительно был и князем, и хозяином. Нет, дело заключалось в его собственном отношении к людям. Все знали, что он в отличие от многих других владельцев заводов в России не гнался за одной лишь выгодой, не давил рабочих штрафами, не хватался за малейший повод снизить жалованье. Слишком уж много он тоже не платил — в том же Питере, на Обуховском заводе, получали поболее, чем здесь. Да и штрафы на местных заводах взимали. Но штрафы тут вовсе не были средством выжать из работяги все соки — их использовали как стимул для более ответственного подхода к труду. А то, что заработал, человек получал честно… И все потому, что для Князя этот город не был местом, где только извлекается прибыль, которую потом можно пустить на, скажем, дворец в столице, дом на Лазурном Берегу Франции или особняк в Лондоне. Ну, или на новую яхту, дюжину яиц Фаберже или балетную труппу. Нет, это была земля, на которой он считал себя ответственным за всё. И в первую очередь за людей и их жизнь.
Каждый из тех, кто пришел в эти места еще простым землекопом, плотником либо грузчиком, когда едва начали расти заводские корпуса, или разнорабочим, когда задули первую домну, видел, как пусть и постепенно, но неуклонно меняется их собственная жизнь. И это касалось не только профессионального роста. Например, первой в городе замостили дорогу, ведущую к заводской проходной металлургического завода. А до той, которая вела от вокзала к коттеджам руководителей и особняку самого великого князя, очередь дошла последней. Потом, каждый рабочий мог несколько увеличить свой доход, окончив заводскую школу, поскольку ее выпускникам платили на рубль больше вне зависимости от должности. На рабочих должностях это было весьма существенной прибавкой; вот если человек поднимался повыше — тогда уж нет, но с определенного уровня некоторые должности вообще можно было занять, лишь отучившись в этой школе. А с уровня мастера цеха — еще и в заводском техникуме. Но опять же достаточно было исполнить эти нехитрые требования, и даже бывший землекоп, пройдя все положенные ступени, мог претендовать на руководящий пост. И для этого не было надобно ничего, кроме собственного желания и силы воли. Ведь школьное образование было бесплатным. И для детей тоже. Причем к настоящему моменту количество мест в школах уже слегка превышало численность детей школьного возраста. Впрочем, строительство школ это не остановило, ибо уже через два-три года число тех, кто должен был пойти в первый класс, должно было возрасти едва ли не вдвое. Во многом опять же благодаря великому князю. Нет, детей народ делал сам (чего бы там не напридумывали писаки из петербургских газет, обвиняя Князя в возрождении права первой ночи), и делал воодушевленно, поэтому рождаемость в Магнитогорске была бешеной. Но именно на его средства в городе появилось несколько больниц, а также целая сеть фельдшерских пунктов, из-за чего детская смертность сократилась в разы.
Были и менее значимые, но более наглядные изменения. Новая набережная. Городской парк, в котором по выходным играл духовой оркестр. Городская сцена, где ставились любительские спектакли и выступали заезжие исполнители даже самого высокого уровня. Великий князь привозил сюда не только русских артистов — из Мариинки, Александринки, Большого Петровского, Императорского камерного и других императорских театров, — но и, скажем, Венскую оперу, и два из четырех спектаклей последняя дала для лучших мастеров и рабочих магнитогорских заводов, которым это обошлось совершенно бесплатно. Всё оплатил Князь. Опять же Публичная библиотека. И заморское чудо — стадион, где цеховые команды каждый выходной сходились друг с другом, выясняя, кто лучше освоил новомодную английскую игру — футбол.
Ну и что там, в столице, делать-то? По заводским окраинам ютиться, раз-другой в год выбираясь оттуда посмотреть столичные диковины? Так у нас этих диковин ничуть не меньше. Эвон в небе над городом что ни день самолеты летают. А то как же, здесь же самый крупный в мире авиационный завод расположен. Триста двадцать самолетов в год выпускает. Трех разных моделей. И автомобилей в городе едва ли не столько же, сколько в любой из столиц. Ведь и самый крупный автозавод здесь же! Эвон в прошлом годе начали специальные автомобили делать, которые грузы возить могут, каждый как три-четыре, а иные и как девять-десять крестьянских телег. Недаром хозяева подворий сразу же заинтересовались. Они с автомобилями-то давно знакомы — уже несколько лет агрономы и фельдшеры по подворьям на них разъезжают. Так что присмотрелись. Некоторые хозяева уже и прикупили для себя. Но мало. Ну куда тут на автомобиле ездить-то? На ярмарку разве. А туда ехать лучше на телеге, чтобы там продать, что привезли. Кто ж на ярмарку без своего товара ездит-то? Глупость это, а не поездка… Ну и что купили — увезти. А в легковую коляску много ли влезет? Один фельдшерский саквояж. Вот грузовики — другое дело, И везут много, и едут куда быстрее любой телеги, да и в хозяйстве не только для поездок на ярмарки пригодятся. Потому и начали хозяева подворий потихоньку такие машины раскупать. Кстати, благодаря этому и в школу детей стали отдавать с большей охотой, потому как учиться на водителя-механика автомобиля брали только имеющих за плечами как минимум четыре класса первой ступени образования.
Вот и получалось так, что эти земли, которые все уже давно именовали Княжьей вотчиной, жили несколько иначе, чем вся страна, — богаче, сытнее, спокойнее. И все оттого что великий князь вел себя не как обычный владелец заводов, газет, пароходов, а именно как… князь, то есть властитель земель, заботящийся о людях под его рукой, стремящийся к тому, чтобы их надежды и чаяния на будущее имели шансы воплотиться в жизнь, а само это будущее было бы защищено от набегов врагов и происков недругов. Чтобы строились дома и умножались земли. Чтобы возносились к небесам маковки храмов, а сильные мужские руки подбрасывали в небо смеющихся детей. И люди, даже не умея сформулировать это, ощущали всё так, что, выезжая куда-нибудь из города — родных проведать или могилам предков поклониться, — гордо говорили про себя: «Мы — княжьи!»
И вот теперь две машины, знакомые в здешних местах почитай всем, приближались к трибуне. Стоящий перед Афанасием Никандровым директор завода, тоже их заметивший, дернулся, но тотчас взял себя в руки и с невозмутимым видом ждал, пока машины не остановились и из распахнувшихся дверец не вывалились шестеро дюжих ребят в темных матросских форменках, мгновенно образовав охраняемый периметр. Народ, тут же подавшийся к машинам, слегка качнулся назад и загудел, но скорее одобрительно, чем недовольно. Здесь все знали о покушении на великого князя.
Да что там знали — весь город с месяц на ушах стоял, когда это произошло. Всем, кто хотя бы раз, хотя бы по пьяни сумел выговорить слово «сицилист», немедленно морды начистили. Мало того, мужики едва не сорвались в Екатеринбург, Москву, Санкт-Петербург, Киев и другие крупные города, вооружившись кто дубьем, а кто и охотничьим ружьем, чтобы этих самых «сицилистов», поднявших руку на главного благодетеля, извести под корень. Едва удержали тогда народ. Слава богу, доктор Боткин, человек в этих краях оченно уважаемый и почитаемый за своего, «княжьего», бросился к Алексею Александровичу сразу по получении известия о покушении на него и вовремя прислал в Магнитогорск телеграмму, в которой сообщалось, что опасности для жизни великого князя уже нет.
А вскоре после того стало известно о новом чудодейственном лекарственном средстве под названием «панацелин» — мол, полумертвого от лихоманки на ноги ставит. Обычному человеку, правда, оно было не по карману: одна доза ныне продается по три рубля. И это еще ничего — когда оно только появилось, доза стоила все пятнадцать, потом семь, и вот теперь цена снизилась до трех… А в день надо принимать три-четыре дозы, минимальный же курс лечения составляет пять-семь дней. Так что один курс обходился в сорок пять рублей. Такие деньги на заводе только мастера получали. В месяц. На все про все. Но все равно о «панацелине» здесь, в Магнитогорске, знали. И пользовались. Даже рабочие. Ибо его испытания доктор Боткин проводил в городских больницах. И еще был слух, что Князь распорядился, когда будет создана заводская больничная касса, всем в ней участвующим положить лечение этим самым «панацелином». Ежели не хватит денег, то за его счет. Потому-то народ так в эту кассу потянулся. Хотя за участие в ней надобно было платить аж по пятьдесят копеек в месяц с человека. Зато в нее принимали не только работающих, но и членов их семей…
Задняя дверца второй машины медленно распахнулась и наружу сначала высунулась простая ореховая палка. Директор уже стоял рядом, аккуратно придерживая дверцу.
Афанасий, которому толпа заслонила обзор, вытянул шею, пытаясь в подробностях разглядеть момент появления Князя. Да и машины его очень интересовали. В Магнитогорске всем было известно, что хоть они и выглядят как легковые, на самом деле построены на базе грузовиков. Не потянули бы легковые столь тяжелые, блиндированные кузова, каждый из которых весил пудов по сто пятьдесят — двести. Ну, ежели со всей обивкой и обстановкой. Зато внутри можно было не бояться даже пулемета. Ну, ежели наклониться пониже. Стекла на блиндированном кузове были толстые, прочные — по слухам, одиночной пулей не пробить, но град пуль из пулемета они не держали.
— К-к-кня-а-азь! — восторженно прошелестело в толпе.
И великий князь Алексей Александрович, опираясь на палку, осторожно поднялся на трибуну, сопровождаемый фон Шнитке.
— День добрый, господа, — поздоровался Алексей Александрович и пожал каждому руку. Даже Афанасию, от чего тот впал в ступор. Нет, о том, что Князь в обращении прост и здоровается с рабочими, поговаривали давно. Но одно дело слух, а другое — самому поручкаться. — Ну как тут у вас, всех ключами одарили? — поинтересовался Князь у директора.
— Да нет еще, — тут же отозвался тот, — только начали.
— Вот и хорошо. А я уж боялся, что опоздал. Пришлось на Каланчеевском полустанке задержаться. Из Санкт-Петербурга срочно затребовали — по телеграфу два часа общался. А кто у нас тут очередной счастливчик? Вы? — обернулся Князь к Никандрову.
— Я, вашсочсво, — выговорил Афанасий мгновенно пересохшими губами.
Князь по-доброму усмехнулся:
— Не уходи далеко. У меня для тебя, мастер, подарок будет. Да и для остальных, — повысив голос, выкрикнул он в толпу, — кто ключи получать станет — тоже! Многим уже вручили?
— Пятерым, — доложил фон Шнитке.
— О! — обрадовался Князь. — Тогда лучше так — позови-ка их обратно.
Фон Шнитке согласно склонил голову и закричал в толпу:
— Грива Дормидонт! Чашкин Никодим! Базяев Ринат! Плосин Дементий! Окулин Исаак!
Но мужики уже сами проталкивались к трибуне. Получившие ключи далеко не расходились, ибо кое-кто еще с вечера договорился сразу после торжественного вручения ключей завернуть в трактир и слегка обмыть это дело. А остальные решили поддержать их план прямо сейчас. Разговор же на трибуне велся довольно громко, так что все его слышали.
Когда все шестеро получивших ключи счастливчиков выстроились перед трибуной, Князь окинул их шеренгу веселым взглядом, а потом чуть повел подбородком. К нему тотчас шагнул рослый молодой человек и, распахнув висевшую на плече большую кожаную сумку, вытащил оттуда несколько конвертов из плотной бумаги.
— Мастера, — снова возвысив голос, чтобы было слышно всей толпе, начал Князь, — вы все когда-то пришли сюда голые и босые. Крестьяне, которым не хватило в достатке земли и у которых не было уже сил горбатиться за гроши, городская беднота, что перебивалась с хлеба на воду, беженцы — все, кому не нашлось места в этой жизни. Поэтому вы решились изменить свою жизнь. И изменили. Но не так, как само случилось, не так, как «свезло». Нет! Жизнь дала вам шанс — и вы вцепились в него зубами и руками. И добились своего. Кровью, потом, стертыми от кайла и лопаты на стройке ладонями, согнутой спиной над станком, слезящимися глазами над книгой, стиснутыми зубами — как бы то ни было, вы победили! — Князь сделал паузу и окинул стоящий перед ним куцый строй людей, которые при его словах этак незаметно даже для себя развернули плечи и выпятили грудь.
Услышать такие слова в свой адрес да еще не от абы кого, а от самого   Князя — это дорогого стоило. Но он еще не закончил.
— А сейчас, мастера, примите от меня благодарность. За мастерство ваше, за терпение, за верность России, за талант ваш, потому как без всего этого никаких наших заводов, которые ныне уже по всему свету известны, не было бы. — Тут Князь снова повернулся к толпе и объявил: — Каждой семье, которая будет вселяться в наш новый дом, на обустройство вручаю по сто рублей. А еще… — Он опять сделал паузу и, улыбнувшись, внезапно спросил: — Сколько у тебя детей, мастер Дормидонт?
— Четверо, вашсочсво, — ответил слегка ошеломленный подарком Дормидонт Грива.
— А у тебя, Никодим?
— Семеро.
— О как! — еще шире заулыбался Князь. — Значит, денежку от батюшки получил?
— А то как же, вашсочсво, — гордо кивнул Никодим. — По тому году еще. А ноне женка опять на сносях.
— Ну так и от меня помощь будет, — решительно заявил Князь. — Сим днем объявляю, что отныне плата за комнату в казенных заводских домах за каждого ребенка до пятнадцати лет будет уменьшаться на двугривенный в месяц!
Народ возбужденно загудел. Семьи-то у всех были большие, редко в какой по трое детей — в основном больше. Так что платить за жилье на несколько рублей меньше — это было здорово. Да за какое жилье — почитай господское.
Программа строительства заводского жилья в Магнитогорске развернулась еще два года назад, в 1904-м. Еще до того как Князь-благодетель покончил со всеми своими дальневосточными делами и возвернулся назад. Поначалу никто не понял, чего это собираются строить неподалеку от завода, в тех самых местах, где ранее никакого строительства не допускалось. Да не только строительства — и шалаши, и полуземлянки-времянки ставить там тоже запрещали. Единственное, в чем дали послабление, так это в проведении ярмарок. Но и за ними следили строго. Так, несколько местных киргизов, приехавших на ярмарку и решивших прямо тут, далеко не отходя, нарубить себе дров для костра, были тут же взяты к ногтю местным урядником и спроважены к судье, который мигом назначил им десять дней наказания в виде посадки новых деревьев. Ну деревья и кусты в городе сажали много где и обильно… Нет, можно было бы и штраф определить. Но чего возьмешь с киргизов? Да и не поймут они ни что это штраф, ни за что этот штраф. Решат, что просто деньги отобрали люди плохие, и всё…
Короче, никогда и ничего там не строили, а тут вдруг начали. Народ походил, посмотрел — всё одно дорога на завод шла мимо этих пустырей — и решил, что либо новое управление металлургического завода строят… (Эвон завод-то как разросся, а заводуправление всё в старом особняке ютится. Частные-то заводы давно себе экие хоромы отгрохали, а княжеские (так здесь и делили, мол, то — частное, а это — княжеское, хотя княжеские, по уму, тоже частными были — ну не казенные же), пусть и больше в разы, а всё не сподобятся.) Либо «фатеры» для иностранных мастеров и инженеров. Начальство-то заводское уже давно проживало в аккуратных коттеджах на взгорке неподалеку от реки. По самой реке строиться тоже запрещали — говорили, что позже вся река в городской черте оденется в каменные набережные, а вдоль них разобьют городские парки…
Нет, но большому счету мастера и инженеры без жилья уже давно не мыкались. Вне зависимости от национальности — как русские, так и иностранцы. Более того, среди тех, кто числился в иностранцах, настоящих иностранцев почитай уж и не было. Те, кто приехал ненадолго — на три-пять лет, — давно отбыли обратно. Те же, кто остался, отрабатывали третий пятилетний контракт (а многие уж четвертый) и считались почти своими, тем более что уже со второго контракта желающему продолжить работу на заводах Князя требовалось непременно знать русский язык. Обучали ему иностранцев бесплатно — нанимали учителей и предоставляли время для занятий. Кто хотел — выучил, а кто нет — уехал. Потому ныне на русском в Магнитогорске говорили все. Да и имена уже у всех обрусачились. Петер Александр давно уже именовался Петром Александровичем, Кнут стал Гнатом, Михель — Михаилом и так далее. Так что «иностранцами» их продолжали звать больше по привычке. И единственная существенная разница между русскими и иноземными мастерами и инженерами состояла только в том, что иностранцы пока зарабатывали больше русских. А куда было деваться? Иначе большинство среднего технического персонала просто собрало бы манатки и вернулось на историческую родину. (Вернее, уже не большинство, потому как доля таких бывших иностранцев на заводах Магнитогорска постоянно падала и ныне составляла дай бог треть, а то и четверть указанных категорий работников, поскольку численность персонала росла, а новые вакансии мастеров и инженеров занимали теперь не приглашенные иностранцы, а русские — выпускники местного университета, заводских школ и техникумов и выученики тех самых французских, бельгийских, немецких и шведских инженеров и мастеров.) Зато это были люди, знавшие производства от и до, лично налаживавшие когда-то все технологические процессы заводов и выучившие большинство тех, кто сейчас занял место рядом с ними. Поэтому, пока их русские коллеги не наберутся такого же опыта, не станут вровень с теми, кого по привычке все еще продолжали именовать «иностранцами», терять этих самых «иностранцев» было бы очень неразумно. Это понимали все. Князь же заявил, что не только не собирается урезать зарплаты «иностранцам», а, наоборот, будет изо всех сил стремиться, чтобы и русские получали никак не меньше их. Что постепенно и происходило. И если все будет идти так, как идет, без всяких катаклизмов, то году к 1916-му зарплаты сравняются…
Так вот, сначала судачили про заводуправление либо «фатеры» для мастеров и инженеров. Но уже через три месяца после начала строительства по заводам пошел слух, что это ставят жилье для мастеров нижнего звена и — страшно подумать! — даже для рабочих. Причем не просто бараки нового типа, а настоящие отдельные «фатеры». То есть не то чтобы каждому рабочему планировалась отдельная «фатера» как старшему мастеру или инженеру, нет, дай бог сначала комнату получить. Но эта комната была не в бараке на сотню клетушек с туалетом на улице, свечным или в лучшем случае керосиновым освещением, печами в коридоре и общей кухней на два-три десятка семей, а в настоящей «фатере» на две-четыре комнаты, с теплым ватерклозетом, с ванной, с электрическим освещением, с водяным отоплением от котельной на каждые четыре рядом расположенных дома, с кухней, кладовками в подвале и так далее. Короче, мечта, а не жизнь. И самое главное — ходили слухи, что лет через десять, когда все рабочие окончательно переберутся из бараков и полуземлянок в эти благоустроенные комнаты, будет разрешено при заключении договора с заводом не менее чем на пятнадцать лет и с учетом беспорочной работы не менее пяти лет выкупить себе такую «фатеру» на одну семью. Мол, дома после завершения программы переселения будут строиться и далее, так что если кто решит зажить как баре — милости просим.
И вот теперь первые полторы с лишним тысячи семей заселялись в первом «дворе», который строители только что закончили. Это был комплекс из четырех пятиэтажных, пятиподъездных домов со своей котельной, с обширным двором, в настоящий момент все еще изрытым ямами, с несколькими деревьями, сохранность которых в процессе строительства была закреплена специальным пунктом в подряде со строительными артелями, и со странными огороженными площадками в центре двора, предназначения которых никто не представлял. Большинство счастливчиков были мастерами, но и рабочих набралось почти четыреста семей. Лучших. Тех, кого выделили сами рабочие на общинных цеховых советах как самых уважаемых и профессиональных.
Когда закончилось вручение ключей, Князь вновь велел собрать всех новоселов перед трибуной.
— Значит, так, господа. Насколько я помню, по русскому обычаю принято, чтобы хозяева тем, кто им помог жильем обзавестись, стол накрывали. Или как?
— Верно!.. Точно так!.. А то как жа!.. — загомонили счастливчики.
— Ну так и не будем от него отступать, — рубанул Князь рукой воздух. — Ну а чтобы вас в разор не вводить, я согласен войти с вами, мастера, в долю. Вместе угощать будем. Зато всех. На весь город столы накроем! — снова возвысил он голос. — Ну а поскольку у вас там пока негде сесть да отпраздновать, прошу неделю сроку, чтобы подготовиться к угощению…

Всю следующую неделю в первом городском «дворе» творилось что-то невероятное. Едва мужики по гудку отправлялись в сторону заводской проходной, как около двора появлялись возы с саженцами деревьев и кустарников (некоторые, особенно крупные, деревья привозили даже на новых грузовых автомобилях), возы с песком, возы с досками, возы со специально изготовленным «ручным каменьем», коим мостили дорожки, предназначенные исключительно для того, чтобы по ним ходили пешком.
Народ слегка ошалел от такого. Это ж надо — улицы городские не везде замощены, а тут тропинки мостят, ну и блажь! И толпа рабочих в придачу ко всему… Так что каждый день, возвращаясь со смены, мужики удивленно качали головами. А как тут было не удивляться-то? Двор и прилегающее к домам пространство ежедневно претерпевали поразительные изменения. Заместо ям, куч, строительного мусора и прочего появлялись высаженные деревья, шпалеры кустарников, клумбы, беседки, красивые скамьи с чугунными ножками и боковинами, песочница и горка для маленьких детей, лестница-стенка со свисающими канатами, турник и длинные брусья для ребят постарше. Появилась и сетка, натянутая поперек площадки в самом ее центре, и два кольца на столбах, вкопанных между двух коротких сторон ограды.
А потом неделя закончилась и наступило время гулянья.
Гости пришли в полдень, дав хозяевам время возвернуться домой и переодеться после заутрени. Впрочем, переоделись немногие — к заутрене все обычно наряжались празднично, а тут как-никак гости ожидаются, да еще какие! Так что многие в праздничном и остались. Когда подъехали грузовики, из которых начали выгружать сколоченные простые столы и скамьи, народ, конечно, кинулся помогать. Но не особенно рьяно — ненароком замараться и предстать перед Князем вахлаком-неряхой никто не желал.
Столы накрыли в три, так сказать, кольца. Первое кольцо внутри двора, второе снаружи, по периметру тех самых дорожек из «ручного каменья», а третье еще дальше — шагах в пятидесяти от второго, так, что часть его даже заняла дорогу к проходной. Ну да до конца рабочей смены еще было далеко, да и сегодня, в воскресенье, она была короче обычной, ибо работали только производства непрерывного цикла. Между вторым и третьим кольцом споро собрали из деревянных щитов помосты, назначение которых стало понятно много позже, когда на них, после того как застолье подошло к своему пику, объявились несколько школьных хоров, а также гармонисты, ложечники, балалаечники и иной музыкальный люд. Кроме того, все пространство разгородили веревками, натянутыми на специально приготовленных кольях. Народ сначала не понял, зачем это, а потом до кого-то дошло, что сие сделано, дабы избежать толчеи и давки, когда начнут рассаживаться.
Столы накрыли весьма споро и обильно, хотя без изысков. На столах стояли каши — гречневая и пшенная; много блинов — пшеничных, гречишных, пшенных; пироги обычные — с капустой, брюквой, тыквой, рыбой, мясом и печенью; расстегаи, квашеная капуста, моченые яблоки, лук, квас и водка в изобилии — аж по литровой бутылке на восьмерых мужиков. Бабы, да и некоторые непьющие мужики только неодобрительно головами качали, видя такое непотребство. Но большинство мужиков этот подход одобрили. Особо пьющих в Магнитогорске почитай и не было, но по такому поводу не выпить — грех.
Гости начали появляться постепенно. Первым, конечно, набежал простой люд, но до прибытия Князя садиться за столы никто не стал. Только ходили, ахали и цокали языком, разглядывая ухоженные клумбы, аккуратно высаженные деревья и красивые дорожки из «ручного каменья». Народ сошелся во мнении, что свезло мужикам, как во дворце жить будут…
Впрочем, долго ходить и разглядывать не пришлось. Князь прибыл уже к половине первого часа пополудни. Для него самого и еще полутора сотен его личных гостей, а также для руководства завода, выборных от других заводов и предприятий города и трети проживающих в доме хозяев были приготовлены места за столами первого, внутреннего кольца. Еще по трети хозяев были, так сказать, делегированы во второе и третье кольцо. Про то, каково оно, жить «по-господски» (хотя пока и всего неделю), хотело услышать из первых уст множество народу.
Приезд Алексея Александровича стал спусковым крючком для начала. Едва только Князь со товарищи, выбравшись из машины и поздоровавшись с собравшимся людом, прошел внутрь двора, тут же всем предложили рассаживаться. Народ предложение принял и начал степенно занимать места за столами. Никто не торопился, поскольку люди были уверены, что стульев на всех хватит. Как и угощения. Ибо если за дело берется Князь — можно не сомневаться, что оно будет сделано в лучшем виде. Это уже не раз было проверено и подтверждено на практике…
После здравиц, произнесенных как самим Князем в адрес хозяев, так и самими хозяевами в адрес Князя и иных именитых гостей, разговоры за столами постепенно рассыпались по кружкам соседей.
— …Очень правильно написали, — громко возглашал дородный мужчина с окладистой бородой, склоняясь к сидевшему рядом с ним Князю, — мы должны переменить облик наших городов, сделать их более русскими. Наши дети должны гордиться тем, что они живут именно в русских городах, их глаза должны с детства ласкать русские хоромы, терема, палаты, маковки храмов, высокие шатры сторожевых башен, но естественно, выполненные на новом инженерном уровне. И они должны быть не просто украшением, а нести важные общественные обязательства. Скажем, сторожевые башни могут служить пожарными каланчами, а палаты — школами, больницами, присутственными местами. Это не означает, что мы отвергаем другие стили, но все они должны стать в наших городах любимыми гостями, прекрасными жемчужинами, оттеняющими красоту и своеобычность русских городов. Русский же стиль должен стать визитной карточкой наших городов, объединить их все, как города европейские объединяет готика… Очень сильно сказано!
— А мне более нравится мысль о том, — вступил в разговор сосед Князя справа, — что надобно впустить лес в русские города. Мол, русские, а также мордва, финны, чуваши и иные народы, образовавшие нашу великую державу, испокон веку жили в лесу. И потому лес является нашей естественной средой обитания. Мы должны применить все возможности технического прогресса и все последние достижения прогресса архитектурного, дабы вернуть лес людям, даже если они проживают в больших городах…
— А хто такие, не знаешь? — тихо спросил Афанасий у сидевшего рядом с ним молодого человека, оказавшегося репортером какой-то петербургской газеты. Несмотря на свою «столичность», парень был вполне себе ничего, выпил с рабочими не чинясь и в разговоре держался вполне уважительно.
— Слева — Николай Александрович Бугров, нижегородский купец и промышленник, миллионщик, а справа — городской голова Нижнего Новгорода Александр Михайлович Меморский.
— О как! — Афанасий покачал головой. — А к нам-то оне как?
— Дык, его высочество что затеял? — охотно начал объяснять репортер. — Решил заново все русские города перестроить.
— Сам?! — ахнул прислушивавшийся к их разговору Афиноген Бокошко.
— Да нет, — репортер усмехнулся, — не в этом смысле. Просто он опубликовал в «Русском слове» обширную статью, в которой утверждает, что нам следует полностью изменить всю градостроительную политику в стране, что наши города должны приобрести русскую самобытность, что в городах должно быть больше скверов, парков и других зеленых насаждений, что они, вобрав в себя все последние достижения инженерии и архитектурной науки современности, должны обрести свое лицо и стать заметно отличимы от городов иных краев и стран. Ведь есть же такие выражения, как «типичный английский город» или там «типичный немецкий». И тем, кто побывал в таких городах, сразу становится ясно, о чем речь. А вот ежели сказать «типичный русский» — знающий человек чаще всего только губы кривить начнет. Потому как это означает непролазную грязь, лужи, разнобой в архитектуре и неухоженность.
— Ты, это, портёр, того, говори, да не заговаривайся, — тут же набычился Афиноген. — Где ты у нас это видел-то?
Но репортер в ответ на наезд только улыбнулся:
— Ну так потому-то великий князь сюда людей со всей России и привез — архитекторов, городских голов, гласных городских дум, крупных купцов, промышленников и финансистов, известных своей благотворительной деятельностью. Чтобы показать, как оно может быть. Ваш-то город изначально по строгому плану строился и спланирован он как раз в том виде, который его высочество ныне в своей статье иным городам придать предлагает. К тому же Магнитогорск не только строился, но и еще строится. Так что все можно посмотреть, так сказать, в процессе…
— Это да, — покивал сидевший рядом Василий, рабочий с паровозостроительного, носивший богатую фамилию Демидов. — Посмотреть тут у нас есть чего. Эвон парк какой отгрохали. И новый закладывают. Потому Князь велел делать так, чтобысь в городе парки и дома шли в ентом… как яго там?.. шахтном порядке. Ну, попеременно.
— В шахматном, — поправил репортер. — Игра такая есть, — пояснил он, — шахматы. Там игровая доска расчерчена на шестьдесят четыре квадрата — тридцать два черных и столько же белых. Попеременно. Вот Князь и предложил сделать из городов такую же доску, в которой черные квадраты будут домами, больницами, театрами, заводами, а белые — парками, озерами, прудами и так далее.
— Ну дык, за это и выпить не грех! — подытожил Василий.
После того как все накатили по маленькой, Афиноген пододвинул столичному гостю блюдо, принесенное из дома:
— Вот, угощайся, курочка копченая. Мой сват делает. У него подворье недалеко от города. Ох и аро-ма-атная… У нас все его куры едят да нахваливают.
— Куркуль он, — мрачно буркнул сидевший напротив незнакомый рабочий, похоже, относившийся к людям, которые после принятия «на грудь» вместо повышения настроения и некоторой расслабленности, наоборот, становятся угрюмыми и злыми.
— Эт как это — куркуль? Эт с чего это куркуль? — вскинулся Афиноген.
— А с того это, что всем известно, что твой сват тех курей, что в городе продает, не сам выращивает, а с других подворий скупает, а потом на своей коптильне коптит.
— И чегось?
— А тогось, что не своим торгует — значит, куркуль!
— Ах ты!.. — Афиноген запнулся от возмущения. — Да чтоб ты видел! Знаешь, как они всею семьею от зари до зари пашуть? А мозоли его видел? Вот — гвоздем не пробьешь! И врешь ты все, что он токмо чужим торгует! У них самих квочек под сотню будет.
— Угу, под сотню… то-то и оно: курей — сотня, гусей — сотня, коров — два десятка, лошадей — дюжина, а ноне еще и антанабилю грузовую прикупил. Как есть куркуль! Да и вообще, все они, эти хозяева подворий, как есть куркули! Тьфу! — И угрюмый отвернулся.
— Дык… эта ж… эта ж… он жа ж своими руками! Оне жа ж от зари до зари! И сам, и сынки яго, и женка!.. — бросился в словесный бой за свата разгорячившийся Афиноген.
А репортер, с интересом прислушивавшийся к перепалке, наклонился к Афанасию и тихо спросил:
— Чего это они?
— А-а, — тот махнул рукой, — ты это, портёр, внимания не обращай. У нас частенько так лаются. Мы ж все почитай из крестьян, и когда сюда приехали, у всех выбор был — в работные люди податься или рискнуть на себя долговое ярмо надеть, но зато, коль получится, вековую крестьянскую мечту о богатом хозяйстве попытаться воплотить. Кое-кто рискнул и ныне эвон — хозяин подворья. А ентот, — Афанасий указал подбородком на угрюмого, лающегося с Афиногеном, — видать спужалси и теперь себя все время поедом ест, глядючи, как другие его мечту в жизнь воплотили. Ну от того и злой.
Репортер задумчиво покачал головой и осторожно поинтересовался:
— А у тебя, Афанасий Аникеевич, такой мечты не было?
— Ну как не быть? — степенно сказал Афанасий. — Была. И тожа, бывалча, себя клял, что спужалси. Да только теперь у меня другие мечты.
— Какие?
— А в старшие мастера хочу выйти, — улыбнулся Афанасий. — А чего? Школу я заводскую через год закончу. Опыт опять же имеется, да и на заводе я, сам видишь, на хорошем счету. Так, глядишь, и выйду. А потом… — Он замолчал, задумчиво глядя куда-то вдаль.
— А потом что? — спросил репортер, устав ждать продолжения.
— Ась?
— Что потом-то, спрашиваю, Афанасий Аникеевич?
— А потом я себе такую же фатеру куплю, в какой сейчас живу. На одну свою семью. А что? Оне, говорят, в рассрочку продаваться будут. А ежели я старшим мастером стану — так мне на это дело вполне денег хватит. И это… сынов в заводской техникум отдам. А там, глядишь, кто и того, в инженера выйдет…
Репортер удивленно покачал головой. Надо же как человек себе перспективу рисует… И в этот момент со стороны столов, которые занимал Князь с гостями, послышались какой-то шум и возбужденные голоса. Причем самого Князя на месте уже не было, как, впрочем, и большинства его гостей.
— Чего это там? — удивленно произнес Афиноген, прервав перепалку с угрюмым.
— Княжьи охранники в игру новую играть будут, — пояснил пробегавший мимо мальчишка, — вали-бол называется.
— Чтось? — не понял Афиноген.
Но мальца уже и след простыл. Зато мимо по направлению к спортивным площадкам валом повалил народ.
Все переглянулись и начали выбираться из-за стола.
На спортплощадке весело разминалась, перебрасывая мяч, дюжина молодых ребят, одетых в трикотажные рубашки с короткими рукавами и в трикотажные же штаны. Ноги были босые.
Опираясь на палку, к площадке вышел сам Князь. При виде его ребята тут же разделились на две команды и рассыпались по обеим сторонам площадки, разделенным сеткой. Князь протянул руку, ему в ладонь вложили свисток, он поднес его ко рту, окинул взглядом приготовившихся и резко дунул. Раздался звонкий свист, и вслед за этим один из парней, вышедший к самому краю, подбросил мяч и, высоко подпрыгнув, сильным ударом отправил его в полет над самой сеткой на другую половину площадки.
Игра шла упорно, игроки бросались к мячу и, чтобы отбить его, не брезговали шмякнуться на бок, спину или пузо, хотя наиболее внимательные заметили, что падали они не столько на пузо, сколько на выставленные перед собой руки. Зрители, ухватив суть, уже со второго удара начали горячо подбадривать выбранную команду, то крича, то свистя, то ругаясь. Князь судил.
Когда игра закончилась, он повернулся к собравшимся и предложил:
— А ну, хозяева, кто не робкого десятка — выходи-ка, попробуй. Для вас же все это сделано. Вот и поучитесь, пока есть у кого. Ну, чтобы площадки эти впустую не простаивали.
Мужики переглянулись, а затем Афанасий жахнул с размаху кепкой о землю:
— А… где наша не пропадала! — после чего потянул с плеч праздничный пиджак.
Спустя десять минут на площадке переминались босыми ногами шестеро рабочих и мастеров из числа жильцов новых домов, которых распределили поровну по двум командам. А из-за ограды орала Параська, жена одного из них:
— Ну только вылези обратно, ирод! Одне штаны, люди, одне штаны! Только о прошлом месяце справили! Ну только попробуй порвать! Ну уж я тебя!..

К концу праздника, затянувшегося далеко за полночь, когда люди уже по большей части разошлись, Афанасий, поучаствовавший ажно в двух новых играх, именуемых очень похоже — вали-бол и баски-бол, — присел на лавке в тени большого куста сирени. Уж больно он намахался в эти игры. Непривычно было, вот и подустал. Как вдруг из-за куста послышался разговор.
— Так это вы, Алексей Александрович, считай крестьянскую общину здесь, в городе, восстанавливаете в виде этого школьного совета.
— Так мне, Николай Александрович, — прозвучал в ответ очень знакомый голос, — Иван Николаевич Миклашевский уже все уши прожужжал, настаивая, что ее пренепременно сохранить требуется. Вот и пытаюсь. Причем не только в виде школьного — у нас и в цехах общинные советы действуют, хотя там они занимаются теми функциями, которые на Западе относят к ве  дению тред-юнионов. А школьные — да, скорее как раз общинные.
— А все ж почему совет непременно школьный? В том статуте, что я читал, от школы совсем немного. Более всякое обустройство, медицина опять же, ярмарки…
— Так и что ж? Эвон в Британии да в Португалии до сих пор низшим уровнем народного управления, перед которым такие же задачи стоят, являются приходы — и ничего, справляются. А тут — школьные советы будут. По-моему, так еще лучше выходит. У нас в стране-то народ разной веры живет, так что ж, наших же людей, российского императора подданных, но иноверцев, побоку, что ль? А вот в школе учиться будут все обязаны. И забота о школах в этих советах, даже из названия видно, на первом месте окажется. А нам это ой как надобно…
Голоса удалились, а Афанасий еще некоторое время сидел, переваривая услышанное. Община, значит… А что? Всем миром оно завсегда легше, как говорится — и дом строить, и батьку бить.
И Афанасий довольно улыбнулся. Не боись, Князь-надежа, не подведем!

Глава 2

— Нет, я не буду поддерживать эту программу.
— Но… как же?! — Яков Аполлонович Гильтебрандт, которого я не так давно провел на пост управляющего морским министерством, ошарашенно уставился на меня.
Англичане построили-таки свой «Дредноут», который, кстати, и в этой истории именовался точно так же, и с 7 сентября 1907 года все броненосцы мгновенно устарели. И русский флот, после битвы у Цусимы почитавшийся во всем мире как один из сильнейших, хотя по числу кораблей он уступал и английскому, и французскому, и американскому, а теперь уже и немецкому, мгновенно превратился во второразрядный.
Шок от появления «Дредноута» оказался настолько велик, что бразильцы и аргентинцы аннулировали заказ на два наших новейших броненосца, которые мы еще не успели достроить и передать им. А зря. Кораблики были вполне неплохи.
С хорошим ходом, с отличной броней, с турбинной силовой установкой и великолепными приборами управления огнем. А если брать техническую сторону, то именно две эти вещи — более современные силовые установки и приборы управления огнем — и позволили нашему флоту выиграть войну на море. Во всем остальном мы были с японцами на равных. Ну, почти. Все-таки у них были корабли новейшей английской постройки, а англичане — недурные корабелы… Так что латиноамериканцы явно сглупили. К тому же они заказывали кораблики для войны друг с другом, а не с кем-то еще, с той же Англией, например. Да и в английском флоте «Дредноут» пока был один, а флоты броненосцев устареют, только когда в мире появятся флоты дредноутов, как тут же стали именовать новый класс кораблей… Или все дело в желании любого адмирала иметь в своем распоряжении самую-самую большую и страшную «дубинку»? Не знаю. Но как бы там ни было, я такой вариант предвидел, и потому в контракты на постройку кораблей были заложены крупные штрафы за отказ. Именно поэтому все остальные, кто успел заказать у нас броненосцы, и не рискнули пойти на попятную — еще бы, спустить в трубу такие деньги!.. Впрочем, из латиноамериканских стран броненосцы у нас заказали только Чили и Перу, а они успели уже их получить. Для аргентинцев и бразильцев же мы еще строили и по два броненосных крейсера. Но от них они отказываться пока не собирались. И вообще, до отказа от броненосцев Бразилия и Аргентина являлись нашими самыми крупными заказчиками. Ну да аргентинские скотопромышленники здесь являлись полными аналогами нефтяных шейхов моего времени, так что Аргентина много чего могла себе позволить. А что касается Бразилии, то у них с Аргентиной взаимное недоверие существовало еще со времен аргентино-бразильской войны 1825 года. Так что и бразильцы влезли в это дело сразу вслед за аргентинцами и в том же объеме, что и они (ну не могла Бразилия позволить себе оказаться слабее Аргентины). И так же вслед за аргентинцами отказались от броненосцев. Судя по всему, с изрядным облегчением, ибо финансовое положение у Бразилии было куда сложнее, чем у Аргентины, и потеря части денег вследствие штрафных санкций все равно в конечном итоге была предпочтительнее чудовищной дыры в бюджете после полной оплаты стоимости броненосца, а потом еще и ежегодных затрат на его содержание и обслуживание.
В общем, русский флот получил в свой состав пару новейших броненосцев практически за половину цены. И пускай этот класс кораблей после появления «Дредноута» все уже считали устаревшим, но до появления дредноутных флотов по самым скромным прикидкам должно было пройти еще лет семь. К тому же готовить экипажи и тестировать турбинные установки на этих кораблях вполне возможно. Ну и при случае покидаться снарядами с какими-нито кораблями и поддержать десант, благо в качестве артиллерии среднего калибра на них уже стояли восьми-, а не шестидюймовые орудия. А на большее сейчас уже ни один броненосец в мире рассчитывать не мог.
Короче, после появления «Дредноута» перед всеми флотами мира встал вопрос, который в свое время России так громко задал господин Чернышевский: что делать? Нет, что именно следует делать, все понимали — строить дредноуты, причем побольше и побыстрее. Вот только дредноуты стоили существенно дороже броненосцев. И я думаю, что пройдет не так много времени, и их стоимость превысит стоимость самых дорогих броненосцев на порядки. А какая экономика это выдержит?
Впрочем, англичан это не остановило. Девиз первого лорда адмиралтейства Джона Арбетнота Фишера звучал так: «Строить первыми, строить быстро, строить новый лучше прежнего». Уже в декабре они заложили второй дредноут, а затем с двухмесячным интервалом еще один. Но это оказался предел. Уж не знаю, с какой интенсивностью англичане строили дредноуты в том варианте истории, который знал здесь только я, но в этом экономика Великобритании сумела потянуть только три дредноута за раз (несмотря на то что технически была способна строить гораздо больше). Да и эти строили как-то натужно, куда медленнее прототипа, хотя и на него потратили много времени — три года в отличие от одного в известной мне истории.
Ну да англичане до сих пор еще не очухались от последствий оказавшейся здесь для них крайне тяжелой Англо-бурской войны. Суммарные безвозвратные потери английских войск достигли триста двадцати тысяч человек. И хотя большинство из них не погибли на поле боя, а умерли от ран и болезней, это был сильный удар для Англии. К тому же не единственный. Потери для экономики также были достаточно велики. А вот с восполнением этих потерь, в отличие от прежнего варианта истории, в котором англичане немедленно по окончании войны получили в свое распоряжение золото и полностью сохранили уровень добычи алмазов, пока были проблемы. Нет, местами добычи они таки завладели, но вот с самой добычей золота и алмазов на юге Африки дело не заладилось — она так до сих пор и не была восстановлена даже в сравнимых объемах, не говоря уже о тех, что существовали до войны. И не только из-за разрушенных шахт и иных производств. Основная беда заключалась в том, что после окончания Англо-бурской войны в Южной Африке просто-напросто стало мало людей. И буры, и английские поселенцы понесли огромные потери в молодых, сильных мужчинах, а оставленные без помощи и защиты женщины, дети и старики выжить самостоятельно никак не могли.
На конечном этапе войны, когда всем все сделалось ясно и генерал Китченер предстал перед миром во всей красе, буры раздали зулусам свои запасы наших старых винтовок Бердана № 2, еще под патроны с дымным порохом, и боеприпасы для них. (Это оружие буры закупали для войны с англичанами, но к ее началу они уже успели перевооружиться на «мосинки» под патрон с бездымным порохом, и берданки лежали у них мертвым грузом.) После чего Южная Африка превратилась в очень опасное местечко. Ибо негры занялись тем, чем они воодушевленно занимались и в покинутое мною время, то есть принялись резать всех вокруг. Сначала под раздачу попали белые, в основном как раз те женщины, дети и старики, оставшиеся в одиночестве на разбросанных фермах. Уж не знаю, насколько соответствовали действительности те леденящие кровь подробности из английских газет, все ж таки зулусы — не маори и людоедство не практикуют, но то, что у чернокожих вождей внезапно оказалось множество белых жен, подтверждали и наши казачки  , дислоцирующиеся в Катанге. Их это вооружение негров огнестрельным оружием тоже зацепило, хоть и, так сказать, рикошетом, но чувствительно. Нам даже пришлось на тридцать процентов увеличить охранный контингент и усилить его большим числом орудий и пулеметов. Те же белые семьи, кому удалось убежать и добраться до Дурбана, Ист-Лондона, Порт-Элизабет или Кейптауна, осаждали английские корабли, стремясь вырваться из «африканского ада» и уехать куда угодно — в Англию, Ирландию, Индию, Австралию, САСШ. А некоторые рванули к нам на Дальний Восток, поскольку на юге Африки ходили слухи о каких-то немыслимых условиях, которые русские великий князь и император обещали-де переселенцам… Так что белое население английской Южной Африки сократилось раз в десять — двенадцать.
Ну а Трансвааль и Оранжевая республика оказались практически пустыми по другой причине. Буры, которых очень уж хорошо «замотивировал» генерал Китченер и у которых в этом варианте реальности был выход, почти все ушли на новый Великий трек, на сей раз протянувшийся через моря и океаны, и сейчас уже обживались в Маньчжурии, осваивая не только новые земли, но и новые сельскохозяйственные культуры, а также русские печи, бани и… казачий воинский устав. Ознакомившись с предложенными им вариантами обустройства и все еще пребывая под впечатлением проигранной, несмотря на всю их доблесть, войны, буры решили, что лучшим вариантом для них будет образовать Маньчжурское казачье войско. И, устроив «фольксраад на фургонах», они составили прошение российскому императору о принятии их «в казачью службу». А куда деваться-то? Подавляющее большинство буров прибыли в Маньчжурию голыми и босыми — без скота, без птицы, без семенного зерна, без продовольствия, некоторые даже без утвари. Но почти все с оружием и с намертво отпечатавшейся в сердце решимостью никогда в жизни не выпускать его из рук… что становилось возможным только в случае принятия казачьего статуса. Да и ссуда на обустройство для казаков была самой значительной. Впрочем, деньги тут играли не главную роль. В распоряжении войскового атамана Маньчжурского казачьего войска Луиса Боты оказалась казна дядюшки Пауля, вывезенная из Трансвааля Питом Кронье. Так что деньги на обустройство у буров были. Впрочем, и от ссуд они тоже отказываться не стали.

Проблемы с правительством Цин удалось решить, объявив вновь образованное казачье войско охраной КВЖД, а также наняв маньчжур для охраны южной ветки КВЖД, ведущей от Харбина к Дальнему и Порт-Артуру, — ЮМЖД. Ну и крупной взяткой, конечно. Легкое трепыхание Цы Си затихло, особенно и не начавшись. Тем более что после подавления Боксерского восстания у императрицы в выступлении против России были хоть какие-то шансы только в случае поддержки ее требований хоть кем-то еще. А за нее никто не подписался — ни англичане, которым было достаточно, что мы не лезем в более богатый центральный и южный Китай, ограничив свои торговые операции южнее Маньчжурии окрестностями Пекина и открытыми портами. Кроме того, на первом этапе они были очень удовлетворены тем, что мы вывезли с присоединенных ими территорий Южной Африки буров, доставлявших им множество проблем своей непримиримой партизанской борьбой. Ни немцы, выступающие в Китае скорее нашими союзниками, ни французы, являющиеся нашими союзниками официально, — никто из них императрицу не поддержал.
В итоге Южная Африка по уровню освоения европейцами оказалась отброшена назад лет на сто, а то и больше. И возможности англичан использовать ее природные богатства резко сократились. Нет, железные дороги до Кимберли и золотых копей Трансвааля вполне можно было восстановить, чем англичане сейчас активно и занимались, но затем их нужно было охранять, потому что негры, вооруженные копьями и луками, и те же негры, но уже с огнестрельным оружием — это далеко не одно и то же. Пустить поезда без охраны означало почти гарантированно потерять их. Даже после окончания Англо-бурской войны англичане вынуждены были еще довольно долго держать в Южной Африке почти стотысячный корпус. Снабжать, платить повышенное жалованье, пополнять и — что было едва ли не самым разорительным — обеспечивать продуктами, которые больше нельзя было закупать напрямую у местных фермеров (вследствие их почти полного отсутствия) и приходилось завозить. Не из Англии, конечно, или Австралии — поближе, из немецких и португальских колоний в Африке, но все равно завозить и доставлять по железной дороге войскам и рабочим.
Впрочем, в настоящее время англичане уже набрали несколько рот туземцев — можно было ожидать, что вскоре они снова затеют свою обычную игру, когда местные сражаются с местными, а сливки снимают белые джентльмены с туманного острова. Вот только охрану золотых приисков и алмазных копей Кимберли они местным вряд ли доверят. Да и кормить и обеспечивать рабочих, восстанавливающих разрушенное, и старателей, которые благодаря вербовщикам снова потянулись сюда со всех концов света (золото и алмазы в глазах многих обладают фантастической притягательностью), также стоило огромных денег. Тем более что с местными работниками у англичан начались бо-ольшие проблемы. Все ближайшие к приискам племена были поголовно вооружены берданками и потому предпочитали грабить, а не копать и не заниматься сельским хозяйством, как их предки до прихода сюда белых. Так что нанять их на работу кем-то, кроме охранников, не представлялось возможным. Да и это было весьма чревато. Вкус к грабежу негры всегда имели, а за время войны и смуты после нее успели привыкнуть и к безнаказанности. Воровство охраняемых товаров самими чернокожими охранниками было делом не таким уж и редким. Попытки же привлечь чернокожих работников из более отдаленных мест натолкнулись на тот же местный «черный беспредел». Если по отношению к белым работникам вооруженные негры вели себя хотя бы с некоторой опаской, то со своим братом-чернокожим творили что хотели. Едва только чернокожие, отработав некоторое время, появлялись за пределами рабочего поселка, местные «охранники» тут же брали их в оборот. Все заработанное мгновенно отбиралось, а если кто-то пытался возмущаться, его били смертным боем. Причем местные негры считали, что все вполне справедливо. В конце концов, они были на своей территории и потому могли поступать с наглыми «чужаками», рискнувшими заключить какие-то там договоры с белыми пришельцами через голову хозяев территории, как им заблагорассудится. Ибо не хрен…
Все это, естественно, привело к тому, что число местных чернокожих рабочих у британцев начало стремительно сокращаться. Компании, откупившие у английского правительства право на эксплуатацию алмазных и золотых приисков, несли гигантские убытки, но вынуждены были завозить для работы белых и платить им достаточно денег, либо, если они занимались старательством, установить за золото приличную оплату. Попытка же задрать цены на товары и продовольствие, чтобы хоть как-то окупить многократно выросшие расходы, привела к паре бунтов, которые, конечно, были подавлены войсками, но ясно показали англичанам, что уменьшить свои расходы им не удастся.
Те, кто, несмотря на все трудности, добрался до полуразрушенных золотых и алмазных приисков, приехали сюда в погоне за богатством и позволять ободрать себя как липку не собирались. И намерены были отстаивать свою позицию с оружием в руках. А если уничтожить этих, даже та весьма скудная добыча золота и алмазов, которую удалось развернуть к настоящему моменту, вообще может прекратиться. Что сделает бессмысленными все уже понесенные расходы.
Так что пока Южная Африка, несмотря даже на кое-какую добычу золота и алмазов, представляла собой «черную дыру», в которую уходило все больше и больше средств. Причем и для Великобритании как государства, и для английских инвесторов. А до кучи на все это наложилась еще и вялотекущая тяжба с американскими владельцами акций компании «Трансваальские золотые прииски». Вялотекущая, кстати, именно потому, что и американцы были в курсе всего творившегося на юге Африки и не горели желанием немедленно впрячься в этот воз проблем. Но я не сомневался, что, едва лишь англичанам удастся навести здесь относительный порядок, американцы тут же встрепенутся.
В том, что англичане порядок наведут, никто не сомневался. У джентльменов большой опыт в этом деле. Через какое-то время, лет через десять-пятнадцать, там всё, скорее всего, устаканится — и патроны к берданкам у «диких» негров кончатся (хотя не факт, уже две португальские фирмы активно скупали у нас остатки патронов для берданок, как и сами берданки, кстати, и можно было не сомневаться, что все закупленное непременно и быстро окажется в Лоренсу-Маркише), и население восстановится в достаточной мере, чтобы обеспечить контроль над более или менее значимой территорией и содержание местных органов власти, а также снабжение и подпитку ресурсами рудников и необходимых для их функционирования производств. Но пока каждая тройская унция добытого в этих, ставших совершенно дикими, местах золота обходилась новым хозяевам Трансваальских приисков почти в четыре раза дороже, чем когда-то мне. То есть прииски еле-еле удерживались на грани рентабельности. Да еще с учетом того, что основное бремя обеспечения безопасности в этих местах несло на себе британское государство, держа здесь значительные армейские силы. А в связи с этим фактором работу Трансваальских золотых приисков вообще можно было признать убыточной.
В общем, экономика Англии сейчас явно находилась в перенапряжении. Вследствие чего, несмотря даже на закладку еще двух дредноутов, не так давно заявленный англичанами «двухдержавный стандарт» британского флота затрещал по всем швам. Потому что вослед англичанам устремились немцы, которые, согласно своей принятой несколько лет назад кораблестроительной программе, должны были построить аж тридцать восемь броненосцев. Так вот, после появления дредноутов немцы провели заседание рейхстага, приняли на нем уточнение — заменили слово «броненосец» в кораблестроительной программе словом «дредноут», после чего продолжили ее воплощение в жизнь со своей обычной педантичностью.
И всё. Как выяснилось, никто более в настоящий момент потянуть строительство дредноутов не мог — ни итальянцы, ни австрийцы, ни французы. Нет, они хотели. И даже планировали. Но вот начать никак не решались. И вот сегодня Яков Аполлонович, которого я после войны поставил управляющим морским министерством, приволок мне рожденную в недрах этого министерства программу, предусматривающую перевооружение русского императорского флота дредноутами. Ну не глупость ли?
Гильтебрандт несколько мгновений тупо пялился на меня, а затем осторожно переспросил:
— Ваше высочество, я не понял, мы что, не будем строить дредноуты?
Я качнул головой:
— Нет.
— Вообще?!!
Я задумался.
— Ну… проект-то разработать надо. Недорогой. И предложить всем желающим заказать подобный корабль у нас. Но для своего флота — нет.
Яков Аполлонович несколько мгновений сверлил меня взглядом, потом опустил плечи.
— Позволено ли мне будет узнать почему?
Я вздохнул:
— Ладно, Яков Аполлонович, объясню. Но вот только сдается мне, что не у вас одного возникнет желание узнать, чего это я не радею о мощи и славе флота российского. Так что давайте-ка после нашего разговора собирайте коллегию морского министерства. Ну, чтобы мне каждому адмиралу по отдельности все не объяснять…

Коллегия прошла ожидаемо бурно. Мой доклад был встречен очень неодобрительным гулом. Адмиралы, почувствовав во время отгремевшей войны вкус победы, требовали предоставить им возможность побороться за звание сильнейшего флота мира. Я же вещал, что флот не есть нечто отдельное и предназначен для решения сугубо практических задач в интересах содержащего его государства. И настаивал на том, что у России в ближайшее время никаких задач, непременно требующих наличия у страны мощного дредноутного флота, не предвидится. Наступательных задач на Балтике у нас нет, а оборонительные лучше решать не мощным дредноутным флотом, а сочетанием минной обороны, артиллерийских позиций и действием легких сил флота — миноносцев, а также подводных миноносцев (как пока еще именовались подводные лодки), лишь при некоторой поддержке крупных артиллерийских кораблей, выступающих не как главные силы, а скорее как подвижный артиллерийский резерв. С задачей этой вполне справятся и уже имеющиеся у нас здесь силы. Наш Черноморский флот сейчас гораздо сильнее турецкого и будет оставаться таковым еще много лет. Выходы же из Босфора на случай появления в проливах кораблей других государств также разумнее перекрывать минными постановками и уже их прикрывать миноносцами, подводными лодками и артиллерийскими кораблями. Для чего нашего Черноморского флота опять же вполне хватит. На Дальнем Востоке у нас тоже нет причин немедленно заводить дредноуты. А вот легкие силы флота развивать требуется. Этим и будем заниматься…
Но все равно члены коллегии скрепя сердце согласились с моей точкой зрения только после того, как я с цифрами в руках показал, что, если будет принята предложенная программа и развернется строительство дредноутов, мы не сможем выстроить новую базу флота в Мозампо, который отошел нам в аренду на девяносто девять лет (Порт-Артур уже сейчас был маловат и располагался слишком далеко от потенциального ТВД), необходимо будет забыть о программах совершенствования кораблей других типов и об интенсивной боевой подготовке. И вообще о содержании флотов. Чего уж тут говорить, если вся пятилетняя  программа строительства новой главной базы Тихоокеанского флота в Мозампо должна была обойтись нам в стоимость всего пары дредноутов. А тут предлагалось построить двенадцать  дредноутов, по серии из четырех кораблей для каждого из флотов — Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского. Причем это явно было только началом…
Признаться, я был не совсем честен. Деньги найти труда не составляло. В конце концов, по моим расчетам, наша экономика по суммарным объемам сейчас выходила (если уже не вышла) на третье место в мире, наступая на пятки Германии. То есть деньги в бюджете были. Но во-первых, стране требовались средства для освоения перешедших под ее полный контроль территорий, поэтому Витте настаивал на продолжительном периоде «неувеличения» военного бюджета, а то и на резком его сокращении, и я склонялся к тому, чтобы поддержать его. В моратории на увеличение, конечно, а не в сокращении. Иначе можно до такого досокращаться… В конце концов, сейчас наш флот уже был никак не слабее, чем тот, с которым страна в той истории, что здесь знал только я, подошла к Первой мировой войне. Поскольку здесь мы не потеряли корабли Первой и Второй тихоокеанских эскадр и обустроенную военно-морскую базу в Порт-Артуре. А ведь и в той истории флот вполне удерживал позиции. Ну, пока не начались революционные брожения…
Короче, даже с учетом того, что эти корабли к началу Первой мировой войны значительно устареют, я полагал, что три-пять лет до начала программы обновления флота у нас есть. А в этот период деньги, которые иначе пошли бы на кораблестроительные программы, надо потратить на создание «кубиков», из которых потом можно довольно быстро «собрать» необходимые нам корабли.
Что это были за «кубики»?
Во-первых, я собирался разработать и полностью отработать новое вооружение. Сейчас на флоте безраздельно царствовали одно- и двухорудийные башни. Между тем, насколько я помнил, типичной башней крейсеров и линкоров более позднего времени была трехорудийная. Правда, мои воспоминания касались скорее сведений о временах Второй мировой войны и более поздних, ну, когда американцы модернизировали три своих старых линкора типа «Айова», установив на них «Томагавки», «Гарпуны», зенитные комплексы и электронику и снова введя в состав флота. Я тогда еще служил, и замполиты вовсю разорялись — мол, агрессивные устремления, угроза миру во всем мире… И фотографий американских монстров публиковалось достаточно. Поэтому кое-что в памяти отложилось. Да и потом фотки линкоров на просторах Интернета встречались частенько, хотя бы в качестве фона открыток ко всяким мужским праздникам. Кроме того, когда я уже много позже попал в Англию, там неподалеку от Тауэрского моста увидел корабль-музей, английский крейсер «Белфаст», у которого главный калибр также располагался в трехорудийных башнях. Вот и появилась мысль сначала отработать конструкцию трехорудийной башни, а уж потом заморачиваться кораблями. Тем более что проблема модернизации береговых укреплений сейчас стояла перед нами намного острее, чем перевооружение флота.
Большинство береговых батарей были вооружены жутко устаревшими системами, часто даже под дымный порох. Причем практически все батареи располагались на открытых  позициях, то есть защищенных в лучшем случае валами земли или кирпичными брустверами. Те же, что размещались в казематах старых фортов, находились едва ли не в худшем положении, поскольку устаревшие казематы не обеспечивали никакой защиты от современных снарядов крупного калибра. Скорее наоборот — щебень, в который превращались кирпичи старых казематов при попадании в них современных снарядов, становился еще одним поражающим фактором, выкашивающим расчеты орудий береговых батарей похлеще любой шрапнели. В то же время, насколько я помнил, даже во Второй мировой войне батареи, представлявшие собой башенные установки на вкопанном в землю бетонном каземате, вполне успешно сопротивлялись даже сухопутным атакам. Тридцатую батарею Севастополя немцы не могли захватить, пока у нее не закончились снаряды, несмотря на массированные атаки пехотой и танками с минометной и артиллерийской поддержкой. Даже подтянутые немцами «Дора» и «Густав» не помогли — уж больно малоразмерная цель оказалась для этих монстров, так и не попали. А мощно бронированным башням было наплевать даже на близкие разрывы. Нам в училище про Тридцатую батарею много рассказывали. Ну как же — герои-артиллеристы и все такое…
Но делать просто трехорудийную башню с максимальным из имеющихся сейчас на вооружении нашего флота двенадцатидюймовым калибром я тоже не хотел. Вроде бы у тех же американских линкоров калибр был где-то четыреста шесть миллиметров. Точно я не помнил, но все калибры морских орудий, как правило, кратны английскому дюйму. А четыреста шесть миллиметров — это примерно шестнадцать дюймов. Так что, скорее всего, я угадал. А японский линкор «Ямато» имел и еще более впечатляющий калибр. Поэтому я сделал вывод, что тех трехсот пяти миллиметров, которыми был вооружен «Дредноут», скоро будет не хватать. И выдал своему заводу задание разработать трехорудийную башенную установку максимально возможного калибра, при котором обеспечивалась бы боевая скорострельность не менее двух выстрелов в минуту, дальность стрельбы не менее двадцати миль и живучесть ствола не менее трехсот выстрелов полным зарядом. Ну и остальные «вкусняшки» типа лейнированного ствола, который мы в максимальной секретности разрабатывали уже полгода, также должны были присутствовать… Вот только я сильно сомневался, что более или менее приемлемый вариант подобной артустановки появится раньше, чем через год-два.
Во-вторых, нужно было окончательно отработать турбинные двигательные установки. Они пока еще были довольно сырыми, крупноразмерными и, на мой взгляд, маломощными. Между тем для их отработки вовсе не требовались боевые корабли — это можно было сделать, скажем, на судах, предназначенных для Северного морского пути, который потихоньку начал раскручиваться. Во всяком случае азиатский трафик Германии уже минимум на десятую часть был переведен на Севморпуть. Схожие цифры демонстрировал азиатский трафик Голландии, Бельгии, Дании и Швеции. Англия тоже проявляла некоторый интерес, но пока через Северный морской путь шли только отдельные английские корабли. Проблема была в недостатке ледоколов и в том, что один имеющийся у нас ледокол был способен провести за собой только три-четыре обычных судна. Но Макаров, назначенный начальником Северного морского пути, активно взялся за дело, и на верфях по мере освобождения их от строительства боевых кораблей были заложены три новых ледокола, более крупных и мощных, а также первая серия транспортных судов так называемого «усиленного ледового класса», позволявшая увеличить количество судов, следующих за одним ледоколом, до пяти-шести, в зависимости от ледовой обстановки. Автором названия серии, если честно, был я. Просто оговорился во время заседания Попечительского совета Северного морского пути (в который был кооптирован едва ли не первым по настойчивой просьбе Степана Осиповича), озвучив привычное в мое время словосочетание.
В-третьих, насколько я помнил, непременным оснащением линкоров были самолеты-разведчики и корректировщики. Ибо стрельба уже велась на таких дистанциях, на которых даже самые совершенные дальномеры становятся не слишком надежны — просто вследствие недостаточной прозрачности атмосферы, заметного на такой дальности искривления земной поверхности и всяких физических эффектов типа дифракции. В свое время эту проблему решили с помощью радиолокации, но как подступиться к ней сегодня, при нынешнем уровне развития техники, я не представлял. Потому предпочел ограничиться самолетами-корректировщиками, которые еще надо было создать. Но и эту проблему, то есть разработку надежного гидросамолета, запускаемого с катапульты, и методики обучения летчиков для него, вполне себе можно было решить без строительства дредноутов — хотя бы использованием самолетов в качестве ледовых разведчиков на ледоколах.
Также было множество разных в-четвертых, в-пятых, в-шестых, но для меня еще одним важным пунктом являлось вот что: сосредоточение на программе строительства дредноутов приведет к тому, что из поля зрения моих адмиралов почти наверняка выпадут такие важные моменты, как совершенствование подводных лодок и легких сил флота. Как выразился кто-то из английских адмиралов: «Большие корабли имеют свойство заслонять горизонт». А мне надо было не только как можно дальше продвинуться в этом направлении (уж на что могут быть способны подводные лодки и, скажем, торпедные катера, в моем времени было известно даже таким далеким от флота людям, как я), но и чтобы руководящий состав флота тоже представлял себе их возможности и смог умело оперировать ими в будущей войне.

А на следующее утро я имел беседу с Витте. Он уже был в курсе моей речи на заседании коллегии, поэтому принял меня настороженно. С одной стороны, я вроде как выступил на его стороне, а с другой — он прекрасно понимал, что ничто в этом мире не достается просто так, и теперь ломал голову, чего же я запрошу за свою поддержку его требований и не окажется ли это «чего» куда более неприятным, чем было бы простое увеличение бюджета флота…
С момента окончания Русско-японской войны наши отношения окончательно перешли в состояние «на ножах», но «в клинч» мы с Витте вошли только один раз — перед началом мирных переговоров с японцами. С того момента наше противостояние напоминало «мирное сосуществование» времен Брежнева, хотя никто не обольщался, что оно затянется так уж надолго. Рано или поздно кто-то кого-то сожрет. Поскольку моя популярность в народе после Русско-японской войны и последовавшей вскоре трагедии с Эшли, которая разрешилась этаким романтически-кровожадным способом, на что очень падка публика, резко скакнула вверх, — чем дальше, тем больше все шло к тому, что проигравшим буду я. Ибо теперь достаточно было «кому-то» (а мы его знаем) пустить в народ мысль: «А вот бы нам такого царя…» — и всё, я спекся. При всем нашем согласии племянник хрен потерпит рядом с собой конкурента. А мне вылетать из власти сейчас было никак нельзя. Мне страну надобно к мировой войне подготовить…
Вот черт, знал бы, что все так обернется, — постарался бы убраться с Дальнего Востока до начала Русско-японской. И без меня бы выиграли. Может, с чуть большими потерями, вследствие того что Куропаткину удалось бы реализовать свою страсть к отступлению, с перестановками в командовании, но точно выиграли бы. И флот у нас был заметно сильнее, причем не по суммарному водоизмещению или количеству и калибру стволов, а в первую очередь по уровню подготовки командного состава и экипажей. И транспортная доступность Дальнего Востока даже на начальном этапе войны была как минимум в два раза лучше, чем в другой истории. И переброску войск успели отработать заранее, еще во время Маньчжурского замирения. Ну и еще кое-какие «лучше» имелись. Например, более крупный калибр полевой пушки и наличие в ее боезапасе фугасного снаряда, который разносил «на раз» китайские глинобитные фанзы, в той Русско-японской широко использовавшиеся обеими сторонами в качестве укрытий от артиллерийского огня из-за недостаточной мощности единственного имевшегося на вооружении полевой артиллерии обеих армий шрапнельного снаряда. Или почти на порядок большая насыщенность полевых войск пулеметами. Да и с революционным движением справились бы. Были подходы, были, и без покушения на меня имелись возможности взять «к ногтю» наиболее одиозные структуры… Так что выиграли бы — никуда не делись. А у меня бы сейчас таких проблем не было.
Но все прошло так, как прошло. И теперь мне требовалось не просто удержаться на своих многочисленных постах, но еще и резко повысить свое влияние на армию. Чего без поддержки Витте я добиться определенно не смог бы. И вот я отправился к нему за поддержкой.
Разговор с Витте (который не так давно стал председателем Совета министров, предварительно добившись резкого расширения полномочий этого поста, до того момента являвшегося более номинальным, чем реальным) сложился непросто. Он довольно долго прощупывал меня — все никак не мог понять, чего это я так подставляюсь. Ну еще бы, желание противника сосредоточить в своих руках одновременно и армию, и флот — да что может быть лучше?! Но когда я объявил, что готов поддержать его в введении трехлетнего моратория на увеличение военных расходов, более того — на посту военного министра собираюсь не менее чем в полтора раза уменьшить численность армии, что вернет в хозяйство страны около полумиллиона рабочих рук… он охренел.
Потом была длинная беседа, в процессе которой Сергей Юльевич выторговал у меня обещание поделиться дальневосточными активами и еще кое-какие преференции, но мы договорились. И на следующий день вдвоем прибыли к государю с предложением провести перестановку в военном министерстве и возложить на меня обязанности военного министра.
Николая, для которого мои отношения с Витте не были секретом, крайне удивило подобное наше единодушие. Однако противиться он не стал. Поэтому уже спустя два дня был подготовлен указ о возложении обязанностей военного министра на генерал-адмирала российского флота великого князя Алексея Александровича Романова.

Вечером у меня собрался «узкий круг», куда теперь, к сожалению, входили только двое — Кац и Канареев. Курилицин окончательно отошел от дел — понял, что больше портит, чем помогает, и попросил у меня отставки. Сейчас он доживал свои дни в небольшом одноэтажном финском домике в пригороде Або. Именно доживал, медленно угасая.
Я пару раз заезжал к нему, и с каждым разом он выглядел все хуже. В последнее посещение встретил меня в инвалидном кресле — ноги начали отекать и отниматься.
После довольно скромного ужина я объявил, что мы в течение года распродаем все имеющиеся у нас дальневосточные активы, причем пакетно, то есть скорее всего с некоторым дисконтом.
— И зачем тебе это надо? — уныло поинтересовался Кац.
Канареев молчал, бросая на меня испытующие взгляды.
— Надо, — коротко ответил я.
Кац покачал головой.
— Извини, Алексей, — начал он спустя некоторое время, — но… тебе не кажется, что некоторые твои решения в последнее время как-то… — Он замялся.
Я вздохнул. Ну прав был Яков, прав. Как-то все так совпало, потому что в последнее время у меня было несколько решений, которые одномоментно вынули из моего/нашего кармана довольно большие деньги. Часть напрямую, а часть в виде кредитов родному государству, на отдачу которых я не слишком-то и рассчитывал. Но куда было деваться? Я же не сам устроил землетрясение в Сан-Франциско? А поддержать романтическое реноме в САСШ стоило, учитывая, что они к настоящему моменту уже стали самой сильной экономикой мира. Причем реноме как собственное, так и страны. В итоге пять миллионов рублей, отправленные в фонд помощи жертвам землетрясения и на восстановление города, вполне себе окупились бурной газетной кампанией по всем штатам, после которой отношение американцев ко мне лично и к России в целом еще больше улучшилось. (Ну а как еще будешь относиться к стране, где живут такие романтичные и щедрые великие князья?) Особенно на фоне того, что сами жители Сан-Франциско во время и сразу после землетрясения лично поджигали собственные дома, потому как эти дома были застрахованы от пожаров, но не от землетрясений.
Или та же покупка у только-только отделившейся от шведов Норвегии провинции Финнмарк. Да, скалы, да, бесплодные, но в районе Киркенеса расположены богатейшие залежи железной руды с большим содержанием никеля и других полиметаллов. Это сейчас они почти не используются, а вот в моем будущем… Да что там в моем — броня немецких «тигров» и «пантер» была изготовлена из руды, привезенной из Киркенеса. Ну и заполучить себе еще несколько крупных незамерзающих из-за близости Гольфстрима бухт также было для нас очень заманчиво. Да и права России на Шпицберген, то есть древний поморский Грумант, после такого передвижения границ будут куда очевиднее. Впрочем, они и сейчас никем особенно не оспариваются и не оспаривались бы и далее, если бы Россия не рухнула в революцию, после чего норвежцы Грумант под себя и подгребли… Так что, если всё подсчитать, вообще за копейки купили! Хотя Витте так не считал. И не дай я под это дело кредита, причем беспроцентного — хрен бы он на эту покупку согласился. Мол, тебе нужно — ты и деньги ищи или на себя покупай. Да я б купил, вопросов нет, но мне нужно было, чтобы эту территорию приобрела именно Россия. Пришлось пойти на беспроцентный заем казне на воистину драконовских условиях — на сорок лет, с отсрочкой начала выплат на десять лет. Зато все остались довольны — и Витте, и Николай и… норвежцы. Ну еще бы! Получить за бесплодные и почти безлюдные земли сумму, равную нескольким годовым бюджетам, да вкупе с благодарностью местных жителей — чем плохо-то? У них, чай, демократия, так что эта благодарность стоящей у власти партии явно должна принести еще и дополнительные голоса. К тому же у самих политиков в карманах после этой сделки тоже завелись неплохие денежки. А куда было деваться — говорю же, демократия, хоть и с королем наверху. Впрочем, с королем дело решили. Родственные связи помогли. Король Хокон VII приходился кузеном сразу и Николаю II, и его жене Генриетте, а моя невестка, вдова Александра III и мать Николая II, вообще была его родной тетей. Ну да он был родом из датских Глюксбургов, а с датским королевским домом у нас всегда были великолепные отношения. Так что Хокон VII не стал вставлять нам палки в колеса и одобрил решение парламента. Хотя и побурчал немного. Но если бы не родственные связи — даже не знаю, чем бы все это закончилось. Монархия с точки зрения не совсем честного или совсем нечестного бизнеса — очень неудобное дело. Членов парламента-то можно купить, как и судей, прокуроров, начальников всяких там правоохранительных и контролирующих органов и так далее. Не всех, вероятно, но часть, достаточную для того, чтобы провернуть почти любую авантюру. А вот прикиньте, чем и как можно купить короля? Ну что ему предложить-то?
Благодарность же местных должна была стать весьма весомой, поскольку я принял на себя обязательство субсидировать каждого подданного свеженькой норвежской короны, не пожелавшего перейти в русское подданство и переселяющегося в любую иную норвежскую провинцию, на сумму в тысячу рублей — что может быть лучше? Впрочем, подданных-то тех на всю провинцию было дай Бог тысяч двенадцать. Это для Норвегии, с ее чуть более чем двухмиллионным населением, — заметная цифра, а для нас… Причем субсидии выплачивались не поголовно, а на семью, так что расходы на эту статью были не так уж велики по сравнению с общими.
— То есть ты считаешь, что с Дальнего Востока нам сейчас уходить никак нельзя?
— А ты что, считаешь как-то по-другому? — сердито мотнул головой Кац. — Тогда прости, значит, я чего-то не вижу или не знаю. Потому что если опираться на то, что я вижу, то, продав активы сейчас, мы едва окупим затраты. А через пять лет стоимость наших дальневосточных активов совершенно точно возрастет не менее чем в пять раз. А то и в десять. При крайне небольших последующих вложениях, заметь. Потому что основные мы уже сделали.
Я задумался. У меня было что ответить, но вот как это «что» изложить, я пока не знал. Ибо все это мне следовало объяснить так, чтобы их уже привычная сдержанность и на сей раз удержала бы их от неприятных для меня вопросов. В конце концов, я уже привык к тому, что они не задают мне самых неудобных вопросов, и был бы рад, если бы подобное положение сохранялось и впредь. А то муторно как-то все объяснять… Да и на основании чего, по сути? Послезнания ?.. Ну, в какой-то мере. Но мое послезнание  сейчас уже ничего не могло сказать о том, что ждет нас в будущем. Я вон ни с Англо-бурской, ни с Русско-японской войнами ни разу не угадал. Все, что мне осталось, — это кое-какие тенденции в технике и предпринимательские схемы. Ну и скудные остатки тех сведений, что вдалбливали нам в военном училище. А также уверенность в том, что на нас всех неудержимым катком накатывает мировая война, воспрепятствовать которой не представляется возможным. И я сейчас никак не могу даже приблизительно предсказать дату ее начала. Ну не из-за убийства же эрцгерцога Фердинанда она началась в самом деле? Это был только повод к ней. Причины же были куда более глубокими. И они уже по большей части имелись…
Впрочем, может, свернуть на другую тему?
Я вздохнул:
— Как ты думаешь, Яков, сколько денег нужно человеку?
Кац хмыкнул:
— Ну ты и спросил! Мои родственники сказали бы, что денег много не бывает.
— Для чего?
— То есть? — не понял он.
— Денег много не бывает для чего? — терпеливо повторил я.
Кац удивленно воззрился на меня, потом пожевал губами и осторожно ответил:
— Для дела.
Я ткнул пальцем в его сторону:
— Во-от! Видишь, ты и сам согласен, что деньги — просто инструмент. А что у нас за дело?
Кац вскинул руки:
— Всё-всё-всё, сдаюсь, не надо больше произносить речи, подобные той, что ты обрушил на меня, когда мы в девяносто втором запустили программу переселения!
— А нечего было тогда на меня орать, что мы спустили в трубу сотни миллионов рублей, — огрызнулся я.
— А что, не спустили, скажешь?! — взвился Кац.
— А что, в трубу?! — рявкнул я.
— Господа! — По голосу Канареева было ясно, что он едва удерживается от смеха. — Я думаю, нам стоит успокоиться. И вообще, Яков Соломонович, мне кажется, что вы как-то… недостаточно почтительны с его высочеством.
— Все они такие, — ухмыльнулся я, — мультимиллионщики проклятые.
— Ой-ой-ой, — тоже лыбясь во весь рот, вернул мяч на мое поле Кац, — ну куда нам до вас, миллиардщиков?
И тут уже все не выдержали и расхохотались. На том опасный для меня момент и миновал.

Проводив друзей, я некоторое время сидел у камина и думал о том, что   уже успел сделать в этом времени. Не так уж и мало, если разобраться. Одно только то, что официальная статистика выдала за прошлый год цифру в четыреста девяносто грамотных на тысячу населения, уже оправдывало мое пребывание здесь. Причем по русскому населению (вернее, по тем, кто считал русский язык родным и предпочитал общаться именно на нем, вне зависимости от формальной принадлежности к какой-либо национальности) этот показатель был еще выше. Общеимперские цифры тянули вниз Средняя Азия и Кавказ. Ранее к ним еще присоединялась Сибирь, в которую, вследствие малочисленности населения, автоматом включался и Дальний Восток, но за последние два года структура населения и там, и там из-за прибытия значительного числа переселенцев существенно изменилась. Чему, кстати, очень поспособствовали засуха и голод нынешнего года, охватившие Поволжье и южные губернии. Переселенцы, уже «распробовавшие» школы до  ма, добравшись до места, довольно быстро начали заваливать Столыпина прошениями об открытии оных. И Петр Аркадьевич активно способствовал этому. Поэтому цифры по Сибири и включенному в нее Дальнему Востоку сейчас, благодаря неустанной деятельности Столыпина, почти сравнялись с общеимперскими. Хотя от центральных губерний пока еще отставали.
Петр Аркадьевич оказался очень интересным человеком. С системным мышлением, охватывающим не только задачи, стоящие непосредственно перед ним, но и многие смежные области — как раз в интересах решения этих самых задач. Я, например, с удивлением узнал, что тот самый знаменитый «столыпинский вагон» возник вовсе не как «вагонзак». Нет, это был переселенческий  вагон, и отсеки внутри него предназначались не для содержания заключенных, а для живности и инвентаря. Малые отсеки — для свиней, кур, уток, гусей, большие — для крупного рогатого скота и лошадей. И лишь после того как переселенческая программа была свернута, ставшие никому не нужными «столыпинские вагоны» начали использовать для перевозки заключенных. Ну ведь надо было куда-то девать эти вагоны? А уж потом, после доработки под новые задачи, их конструкция стала стандартной.
Поскольку в настоящий момент Столыпин не был премьер-министром, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы развернуть производство таких специализированных вагонов. Вернее, разворачивание производства оказалось самой простой из задач. Куда труднее было добиться их закупки государственными железными дорогами. Витте ни в какую не хотел финансировать «эту глупость», настаивая на том, что вполне достаточно обычных товарных вагонов.
И вообще Витте смотрел на жизнь как-то для меня непонятно. Сквозь призму золота, что ли… Сергей Юльевич несомненно был одним из самых талантливых финансистов. Но на том уровне, на котором он сейчас находился, должно уже было появиться понимание, что не на всем можно зарабатывать, в конце концов. Я же тоже финансист ничего себе так. Это адмирал я никакой, полководец слабый, ну и ученый весьма посредственный (хотя во всех этих областях мне уже пришлось некоторым образом «наследить»), а вот деньги зарабатывать умею очень даже неплохо. Ни с одним проектом, ни там, в покинутом мною будущем, ни здесь, не провалился — все не просто принесло прибыль, но и состоялось в качестве реального производства или долговременного финансового института. Во всяком случае, в России… Прибыль-то можно некоторыми «рыночными» методами накрутить так, что дай бог. Вон в моем времени ходила байка про некоего американского инвестора, который купил кусок бесплодной пустыни, поставил там несколько скупленных по дешевке разукомплектованных ржавых буровых, а потом в отчете этой организованной им акционерной компании указал два миллиона прибыли за год, просто вложив собственные деньги. Естественно, народ сделал стойку. (Ну как же — свежеобразованная акционерная компания сразу выдала такую прибыль! Что же дальше будет? Да там, наверное, нефть можно ведрами черпать!) После чего американец распродал свои акции более чем за десять миллионов долларов, упятерив вложенный капитал… Но в своей стране я никогда ничего такого себе не позволял. А вот Сергей Юльевич как будто не в этой стране живет. Одни его «пьяные деньги» чего стоят…
Спать я лег поздно, так до конца и не разложив всё по полочкам. Нет, даже если я помру прямо сейчас, в этой постели, будущее России уже изменилось к лучшему. Намного или не очень — пока не понятно, но изменилось точно. А вот достаточно ли этих изменений, чтобы отвратить от моей страны тот сонм бед, который должен обрушиться на нее в наступившем веке? Ой не знаю…

Глава 3

— И сим объявляю, что все выкупные платежи за землю полностью отменяются! Также аннулируются и все недоимки, накопленные к моменту опубликования моего указа…
Я стоял в первом ряду, в придворном мундире и с благолепной миной слушал племянника, который только что закончил чтение своего указа. Выкупные платежи были наконец отменены. И что самое интересное, я этому не воспротивился. Да еще и помог! А все из-за Миклашевского и Овсинского. (Тот еще дуэт получился, похлеще Тимирязева с Боткиным, которые уже давно спелись и выступали передо мной единым фронтом…) И вот эти господа умудрились сделать на моих землях — никогда не поверите — колхоз!
Все началось с сорока тысяч десятин в Тамбовской области. Я сразу решил дать Миклашевскому и Овсинскому большую площадку для экспериментов. Пусть пробуют. Голода вследствие неудачных экспериментов я не боялся — урожайность в моей «вотчине» изначально была достаточно высока, а благодаря сразу же взятому курсу на жесткое, «через коленку», внедрение самой передовой агрономии в старых, устоявшихся хозяйствах-подворьях даже и слегка выросла. В результате, вкупе с тем, что площади распаханной земли постоянно продолжали расти, мои элеваторы, строительство которых у меня пусть и заметно, на порядки, снизило темпы, но никогда не останавливалось, наполнялись весьма быстро. Потому что и прирост пашни у меня был значительный, поскольку и старые подворья росли по площади, да и новых закладывалось тысяч по десять-двенадцать каждый год. Хотя уже не за счет новых переселенцев. Ну да здесь уже народу хватало. За пятнадцать лет, пока действовала переселенческая программа, сюда, в Северный Казахстан, успели переселиться около шести миллионов человек. Так что общая численность населения в моей «вотчине», то есть на землях севернее линии Свинцовая гора (в моем времени Джезказган) — Барнаул, с учетом местных жителей и народившихся уже здесь детей, сейчас составляла около одиннадцати миллионов человек, из которых приблизительно девять с половиной миллионов были русскими. (И поверьте мне, это было очень хорошее число. Во всем Казахстане покинутого мною времени насчитывалось всего миллионов шестнадцать!) А из этих девяти с половиной миллионов минимум восемь, а то и восемь с четвертью были крестьянами, которые с бо-ольшим энтузиазмом поддерживали устремления Всероссийского православного попечительского совета в области демографии. Делом, естественно. Средняя семья владельца подворья состояла из десяти — одиннадцати человек, как минимум семь из которых были детьми до пятнадцати лет. Доля же населения старше шестидесяти составляла не больше жалких трех процентов. И причиной тому была отнюдь не высокая смертность. Просто сюда, на новые земли, в никуда, в пустоту, устремились относительно молодые люди. Мало кому из переселенцев было за сорок, а основной массе — вообще меньше тридцати. И они еще не успели состариться. Но вот прибывшие с ними дети уже подросли и вошли в силу. Многие старшие сыновья, которые по всем традициям должны были унаследовать отцовское подворье, продолжали жить с отцами, даже будучи оженены, поэтому-то старые подворья и расширялись, постепенно прикупая земельку окрест. Больше рабочих рук на них стало! Недаром я в свое время приказал так нарезать подворья, чтобы между соседними было расстояние более километра. Причем в большинстве случаев оно было не меньше двух. То есть вокруг каждого подворья имелось еще от двухсот до тысячи десятин свободной земли. Развивайся — не хочу! Конечно, не все эти земли были пригодны для пашни, но насколько я помнил с тех времен, когда мы с солдатами ездили помогать колхозникам убирать их урожай (вернее, колхозники помогали нам убирать свой урожай), это было даже больше, чем площадь среднего колхоза в центральных областях России. Так что еще лет тридцать — сорок подворьям будет куда расти, а вот дальше пойдет жесткая конкуренция за землю. И дай бог. Конкуренция — это всегда хорошо…
Короче, резервные запасы зерна у меня были достаточно велики даже для того, чтобы кормить от пуза все население тех поместий, которые вследствие деятельности компании Болло оказались под моей рукой, даже если в них не будет собрано ни зернышка. Чего я делать, конечно, совершенно не собирался. Человек должен иметь возможность зарабатывать  свой хлеб. Дать ему возможность получать хлеб бесплатно — значит убить в нем все человеческое.
Но как бы там ни было, поддержать крестьян, моей безжалостной рукой отданных «в мыши» двум экспериментаторам, в случае если у них все пойдет не так, как они планировали, и случится неурожай, я был способен. Поэтому я предоставил Овсинскому с Миклашевским свободу действий. Однако предупредил, что принимать в качестве результата их трудов «сохраненную высокую духовность русского крестьянина» или там «самую передовую в мире технологию земледелия» не намерен. Не нужно мне производства в духе сатиры Жванецкого, когда предприятие не производит продукции, зато их оркестр в конкурсе художественной самодеятельности уже третий год занимает первое место, а само предприятие не раз награждалось вымпелами за образцовое содержание территории и последние два года удерживает переходящее красное знамя за ударный труд по уборке улиц во время коммунистического субботника. Дело крестьянина — растить хлеб. Сумеете сделать так, что в перестроенной по вашим планам и предложениям общине этого хлеба станет больше и он будет дешевле, — отлично, можете множить духовность как хотите — хоть организацией оркестра берестяных рожков и ансамбля ложечников. Нет — свободны.
И они таки это сделали. Конечно, не одни — пришлось сформировать вокруг Миклашевского полноценную управленческую тройку и усилить Овсинского десятком молодых выпускников землеведческого факультета (да-да, такое вот название) Магнитогорского университета, но уже на второй год воплощения программы себестоимость пуда зерна на отданных в управление экспериментаторам землях по сравнению с прошлыми годами снизилась почти на двадцать процентов. А урожайность, несмотря на погодные проблемы, ничуть не упала. В то время как в соседних уездах, а также в других хозяйствах тех уездов, где располагались мои земли, она снизилась минимум на треть, а то и наполовину. Ну, год был такой, не очень добрый…
Конечно, срок эксперимента был еще маловат, чтобы делать однозначные выводы, но распространить его шире, на разные регионы страны, отличающиеся климатом, почвой, региональной экономической моделью и так далее, уже было можно. Так что я приказал Миклашевскому и Овсинскому готовить людей для организации еще нескольких подобных хозяйств и подсчитать, что для этого нужно. Ну и сообщить мне, что мешает. Вот тогда-то Миклашевский и заявил мне, что очень мешают выкупные платежи, «о необходимости отмены которых русская прогрессивная общественность твердит уже десятки лет».
Ну, для меня требования «прогрессивной общественности» скорее были аргументом «против», но я предоставил Миклашевскому шанс с цифрами в руках рассказать мне, почему он считает, что это является основной проблемой. А параллельно засадил свою аналитическую группу посчитать хотя бы приблизительно, как отмена выкупных платежей изменит ситуацию в стране. Приблизительно, потому что, кроме объективных цифр, надо было прикинуть и влияние отмены выкупных платежей на мотивацию крестьян к переселению в Сибирь и в первую очередь на Дальний Восток, и возможное снижение их желания переходить на новые методы хозяйствования. Ибо, если эксперимент Миклашевского-Овсинского принесет плоды, я собирался предложить его для тиражирования как в качестве новой системы организации сельскохозяйственного производства, так и в качестве альтернативы организации общественной жизни села. А то у меня какой-то односторонний крен получался — в сторону фермерства. Потому что целинные подворья представляли собой именно фермы. И на данный момент сельскохозяйственное производство в центральных областях России было не в силах конкурировать с ними. То есть вроде как получалось, что общинное земледелие — нищета и отсталость, а вот хозяева подворий — наше будущее. А я всегда считал, считаю и, так как у меня была масса возможностей в этом убедиться, буду считать и впредь, что отсутствие альтернативы, то есть устранение конкуренции, вредно априори. К тому же, насколько я помнил, крупные предприятия почти всегда обеспечивают большую производительность труда. А из общины куда легче сделать такое крупное предприятие, чем из сообщества крестьян-фермеров.
И тут-то выяснилось, что Миклашевский прав. Выкупные платежи — жуткий тормоз. Причем главная беда вовсе не в текущих выкупных платежах (они были не такими уж и большими), а в накопившихся за сорок восемь лет недоимках. Ибо система была устроена так, что выплаты надобно было осуществлять каждый год, вне зависимости от урожая. А производительность труда во многих крестьянских общинах (именно общины выступали субъектом всех крестьянских выплат, в том числе налогов и податей в казну) была такова, что в случае неурожая, а то и просто недорода они едва сводили концы с концами. Поэтому ни о каких выплатах в эти годы и речи не шло. Следовательно, на следующий год требовалось заплатить вдвое, что было уже неподъемно даже в самые урожайные годы. И потому долги начинали расти, как несущийся с горы снежный ком. Тем более что на просроченные платежи начислялись штрафы, пени, из должников начинали тянуть все соки, отбирая в счет погашения недоимки скот и инвентарь, чем еще более снижали как производительность труда, так и товарность крестьянского двора, что лишало крестьян шансов вообще когда-нибудь выплатить долги. Общая сумма накопившихся недоимок на 1 января 1907 года составила более пятисот процентов годовых платежей, а в отдельных губерниях доходила до шестисот, что практически лишало работу на земле любого экономического смысла. То есть крестьянин работал на своей земле только «за еду», чтобы не умереть с голоду, а всю финансовую прибыль, идущую как на налоги и положенные выплаты, так и на приобретение редкого фабричного товара и мануфактуры, получал, как правило, за счет других видов деятельности — мелкого ремесла типа валяния валенок или изготовления варежек, рукоделья, отхожего промысла и так далее. Одной работой на земле ему было не выжить…
После этого аргументы насчет падения уровня мотивации к переселению мне показались иезуитскими. Тем более что программа переселения продвигалась успешно и за время, прошедшее с момента ее запуска, население русского Дальнего Востока уже увеличилось на два миллиона человек. А если прибавить и Северную Маньчжурию, которую уже, похоже, даже китайцы начали считать русской территорией, то на два с половиной. Еще около миллиона осели в западной и южной Сибири. К сожалению, большая часть территории Сибири была не слишком пригодна к занятию сельским хозяйством по причине многолетней мерзлоты, которую здесь пока еще не именовали «вечной». Территории же, подверженные ей, огромным языком вклинивались в Сибирь, изрядно накрывая западную ее часть и почти полностью — центральную и восточную, не доходя до южной оконечности Байкала и протянувшись на восток до самого устья Амура. Именно поэтому нам так нужен был север Маньчжурии. Только он мог дать продовольственную базу для успешного освоения богатств Дальнего Востока. Иначе все наши проекты по его освоению окажутся слишком затратными и при первом же сбое приведут к массовому оттоку населения из этих мест, из-за того что людям перестанет хватать денег на покупку привозного продовольствия. Что, кстати, и произошло с советским Дальним Востоком после начала Перестройки и последовавшего разрушения экономических связей. Ох, господа революционеры, в «моей» истории успешно устроившие бучу в 1905–1907 годах (во многом из-за нее Россия и проиграла Русско-японскую войну, вследствие чего потеряла шанс взять под свою руку Маньчжурию), как же вы подгадили стране! И через сто лет аукается…
Так что я принял решение поддержать перед племянником уже довольно громко звучавшие требования об отмене выкупных платежей. Хотя это означало, во-первых, очередной конфликт с Витте, ибо должно было привести к заметному снижению поступлений в казну и к трудностям для некоторых ключевых банков. Как бы ни было сложно, кое-какие деньги с крестьян все же собирали, а если учесть, что крестьяне составляли более семидесяти пяти процентов населения страны, общая сумма получалась весьма значительной… А во-вторых, резкое противостояние как минимум с частью дворянства. Поскольку платежи именно отменялись.  То есть без всякой компенсации. Если честно, без моей помощи Николай не смог бы провести это решение никоим образом. У нас, слава богу, не случилось революции 1905–1907 годов, поэтому помещики не были напуганы земельными бунтами и массовым поджогом поместий и за те деньги, которые они считали своими, готовы были драться насмерть.
Поэтому подготовку к отмене выкупных платежей мы начали заблаговременно и по всем правилам ведения информационных кампаний. Все началось серией статей в массовых изданиях о тяжелейшем положении крестьянства. Журналисты смаковали леденящие души подробности о голодных смертях, публиковали жутковатые фотографии изможденных крестьян, изгалялись над жестокими приставами, за долги уводящими с крестьянских дворов последнюю корову, отчего у крестьянок-матерей пропадало молоко и их грудные дети были обречены на смерть от голода. Некоторые авторы увлеченно потоптались на мне. Потому что я внезапно для себя оказался владельцем едва ли не пятой части земель в центральных губерниях России. Конечно, не все эти приобретения были результатом «загулов» дворян на пароходах-казино Болло — некоторые участки я выкупил позже, когда принял решение о расширении эксперимента Миклашевского — Овсинского на другие хозяйственные и климатическо-почвенные зоны. Кое-что было прикуплено в процессе «округления» уже созданных хозяйств и разметки земель под новые. Однако большая часть земель все-таки пришла через «фирму» Болло. Так что уже к весне 1906 года я стал самым крупным землевладельцем в центральных губерниях страны. Причем именно на крестьян, хозяйствующих на землях, что принадлежали поместьям, которые перешли в мое владение, и падало наибольшее число недоимок по выкупным платежам. Ну да это было объяснимо — выпускать из рук успешные хозяйства смысла не было, поэтому в заклад банкам либо конторам, открытым на пароходах-казино, отдавали как раз наименее успешные. К тому же владельцы процветающих поместий, как правило, по ресторанам и казино не шлялись, предпочитая сидеть дома и заниматься хозяйством. А вот те, кто тратил жизнь на «элитные» развлечения (в число коих давно вошли роскошные пароходы-казино), считая, что именно доступ к «элитным» развлечениям делает элитой и их самих (ну как же, я вхож в такие рестораны, куда «простых» не пускают!), со своими поместьями, заложенными-перезаложенными в банках и ссудных кассах, расставались довольно легко, еще и радуясь тому, как надули своих заимодателей, стравив их друг с другом…
Затем Овсинский и несколько его бывших товарищей по революционному движению выступили в газетах с открытым призывом «ко всем владельцам земли» показать «всем русским людям свою заботу о русском народе и стремление к его процветанию» и полностью отказаться от выкупных платежей, а также недоимок за прошедшие годы, ибо выкупные платежи есть главное зло, кое губит русского крестьянина — становой хребет русского народа и Российской империи. А взамен они готовы призвать всех революционеров исключить как терроризм, так и вообще все формы подпольной борьбы из методов достижения цели. Ибо если произойдет отмена выкупных платежей и недоимок, это покажет всем, что внутри государства и общества появился шанс договориться без взаимного истребления даже с самыми непримиримыми оппонентами. То есть террористическая деятельность потеряет всякий смысл.
Сидевшие в Цюрихе вожди «непримиримых» (ну прям чеченцы какие-то! Впрочем, в чем разница-то? И те, и другие — террористы, то есть обычные убийцы) во главе с Ульяновым, Брешко-Брешковской, Троцким и братьями Гоц просто слюнями изошли, облаивая Овсинского. Но тут в его поддержку выступили Аксельрод, Мартов и, ко всеобщему удивлению, Гершуни. Громы и молнии, которые зарубежные вожди метали в Овсинского, получили новые мишени и перешли в разряд внутрипартийных склок…
Ну а затем на сцену выступил я.
Мое выступление, как и ожидалось, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Как уже говорил, я внезапно для себя оказался не только самым крупным землевладельцем центральных губерний, но еще и самым жестоким «угнетателем» бедных крестьян. Так что, когда я торжественно и громогласно через прессу объявил о том, что отказываюсь от всех выкупных платежей, а также прощаю всем крестьянам, на которых лежит долг, перешедший ко мне вместе с правами на владение земли, недоимки за прошлые годы, — это произвело фурор. А уж когда выяснилось, что я еще готов и безвозмездно выплатить в некий общественный фонд сумму, равную годовому поступлению выкупных платежей со всех означенных крестьян, «для поддержки дворян, которые в настоящий момент находятся в затруднительном положении и потому не могут последовать велению своей души и немедленно отказаться от выкупных платежей», претендовать на выкупные платежи в обществе стало просто неприлично. Отказы от них стали массовыми. Тем более что за это можно было единовременно получить более-менее крупную сумму, поскольку некоторые передовые помещики, к примеру Столыпин и Обнинский (многие из них даже раньше меня отказались от выкупных платежей), тоже внесли собственные средства в созданный Фонд поддержки дворян, находящихся в затруднительном положении. Не особенно много, но уж явно больше обычных годовых выплат, которые в иных губерниях не дотягивали и до половины положенного. Что ж, часть денег, вполне возможно, пойдет на доброе дело, позволив отпрыскам обедневших родов получить профессию или начать свой «бизнес», а остальное… роскошные пароходы-казино Болло продолжали исправно курсировать по Балтийскому и Северному морям, так что беззаботным «попрыгуньям-стрекозлам», избавившимся от головной боли управления поместьями, было где пропеть остатки своего «красного лета». Да и не так много их насчитывалось — большинство таких поместий уже давно принадлежали своим хозяевам чисто номинально.
В общем, указ племянника был, по существу, констатацией уже случившегося и потому особенного сопротивления не вызвал. Наоборот, он вызвал всеобщий восторг, поскольку оказался одним из не слишком многих фактов полного единодушия государя, его одиозного дяди и всей прогрессивной общественности…

После оглашения указа ко мне подошел Витте и остановился напротив, окинув меня задумчивым взглядом:
— Не понимаю я вас, ваше высочество…
— А что так? — усмехнулся я.
Наше соглашение с Сергеем Юльевичем действовало. Я старательно следил за тем, чтобы военный бюджет прошлого и нынешнего года ни на рубль не превысил предыдущий (хотя его распределение поменялось радикально), а он беззвучно оплачивал все выставленные военным ведомством счета, даже если некоторые казались ему абсурдными, и безоговорочно поддерживал меня перед племянником, которого осаждал сонм генералов и старших офицеров, громогласно вопящих, что я разрушаю армию. Я никогда не любил Сердюкова, но именно сейчас вполне его понял. Потому что, едва только я занял пост военного министра, тут же выяснилось, что, прежде чем сделать с армией что-то внятное, требуется разобраться с тем, как все финансируется, потом максимально упростить систему, не обращая внимания на то, что отдельные ее части отомрут (даже если это будут ну очень полезные части и их потом, вполне возможно, придется восстанавливать), и только затем пытаться строить что-то новое.
Программу военной реформы мы начали разрабатывать еще в конце 1904 года, когда было закончено обобщение опыта Русско-японской войны. Хотя для того чтобы это обобщение позволило перейти к критике текущего состояния дел, мне пришлось ну очень постараться. А как же? Мы победили? Победили! Значит — гип-гип ура, мы самые-самые и потому нам ничего менять не надо. Это вон пусть япошки дергаются. Как мы их, а? То-то. А все потому, что наши солдаты — самые сильные, чудо-богатыри, млять; наши офицеры — самые толстые: если в оборону сядут, никаким япошкам их оттуда не сковырнуть; наши интенданты — самые вороватые, у них на случай войны много всякого разного припрятано, три года воевать можно, если заставить их всем этим поделиться… Вот примерно в таком виде и был составлен первый вариант итогового доклада комиссии по обобщению опыта действий русских и японских войск.
Признаться, я этого не ожидал. Вроде бы адекватные люди подобрались — так нет же… Пришлось отодвигать свои дела и перетряхивать всю комиссию, отбирая туда военных с более критическим взглядом. При большом сопротивлении Куропаткина, кстати, который считал, что все необходимое уже сделано и можно приступать к «более важным вещам». То есть строительству полковых церквей, а также казарм, бань, расширению сети полковых пекарен и так далее.
Нет, поймите меня правильно, я вовсе не считал все это ненужным. Подавляющее большинство частей и соединений российской армии вынуждены были даже не жить, а существовать в крайне нищенских условиях, а некоторые и вовсе стояли «по квартирам». Но есть задачи первоочередные, а есть текущие. И пусть текущие тоже важны, но пренебрегать ради них первоочередными…
Во многом именно поэтому я и принял решение стать военным министром. Ибо понял, что, если сам не влезу в это по пояс — ничего не получится. Я собирался коренным образом реформировать армию, заставив каждого офицера, унтер-офицера и солдата максимально подготовиться к предстоящей мировой войне. Что было неимоверно трудно, поскольку к «прошедшей войне» готовятся не только генералы. На самом деле к ней готовятся почти все, кто вообще хоть к чему-то готовится. Потому что готовиться человек способен только к тому, о чем он имеет хоть сколько-нибудь внятное представление. А сколько-нибудь внятное представление человек способен составить только о том, что испытал на своей шкуре. Вот и получается цепочка: люди, прошедшие войну, оказываются самыми компетентными в армии, они на своей шкуре почувствовали, каково это — не уметь того, что призвано помочь тебе выжить в горниле войны, поэтому лучше других замотивированы на подготовку и в результате начинают гонять подчиненных, пытаясь научить их, как выжить и выполнить задачу, но делают это в рамках своего опыта, то есть в рамках как раз этой самой прошедшей войны. И да, это действительно лучшие  люди армии! Потому что остальные, то есть девять десятых армии, вообще не собирались ни к чему готовиться, а просто продолжали жить обычной рутиной, приспособив ее для наиболее комфортного существования. Рутина же, здесь была такой, что от нее впору выпасть в осадок…
В покинутое мною время многочисленные критики армии частенько упирали на то, что в казармах властвует дедовщина, что офицеры плюют на обучение и воспитание солдат, что вместо службы и боевой подготовки солдаты занимаются строительством генеральских дач, а также «сдаются в аренду» различным организациям для тяжелых работ — копания траншей под теплотрассы, ремонта дорог и так далее.
Так вот, в моей нынешней, императорской русской армии все это тоже было. Причем официально ! Когда же я начал разбираться, что собой представляет система боевой подготовки русской армии, то… не обнаружил ее. Никакой целостной системы боевой подготовки просто не существовало — ни программ, ни утвержденных нормативов. Все руководящие документы по этому поводу, издававшиеся, кстати, всеми кому не лень, изобиловали общими требованиями типа «при обучении нижних чинов, будут то молодые, старослужащие, учебной и других команд, придерживаться системы показа и бесед» или «при подготовительных к стрельбе упражнениях и самой стрельбе вести обучение таким образом, чтобы нижние чины были ознакомлены со всеми видами стрельбы и из-за укрытий». Обучением молодых солдат традиционно занимались не офицеры и даже не унтера, а некие «учителя молодых солдат», выбираемые из числа старослужащих. Эти «учителя» должны были (цитирую по памяти) «демонстрировать спокойствие, беспристрастие, добросердечность, бескорыстность, наблюдательность» и научить новобранца «беречь свое здоровье, отучить от дурных привычек, следить за тем, чтобы солдат получал все виды довольствия» и т. д. Впрочем, приглядывать за ними ставили все-таки какого-нибудь унтера. Офицеры же не были задействованы в подготовке солдат почти никак, то есть в лучшем случае занимались этим эпизодически, а в худшем вообще появлялись на службе не каждый день и на пару-тройку часов… Но и такое обучение длилось всего три-четыре месяца из пятилетнего  срока службы. Самое же благоприятное время для полевой учебы — лето — солдаты проводили на… вольных работах. Так называлась узаконенная практика привлечения нижних чинов и унтер-офицеров к разнообразному строительству, труду на полях и даже на казенных и частных заводах и фабриках. Кроме того, у русской армии было гигантское количество собственных хозяйственных объектов — практически в каждом полку существовали свои хлебопекарни, сапожные мастерские, шорни, столярные и плотницкие артели, где также работали солдаты. Ну и до кучи на армию было возложено строительство для себя казарм, складов, конюшен и тому подобного. Что же касается различных батальонных, полковых и прочих учений, то представление об их организации можно получить хотя бы по тому факту, что многие офицеры на время учений абонировали на обед столики в ресторанах ближайших к месту проведения учений городков и местечек. То есть в процессе «интенсивных» учений офицеры имели возможность обедать в городских ресторанах. И как при этом можно учиться военному делу?!
Когда я понял наконец, в какие авгиевы конюшни влез, едва не подал в отставку. Но… если не я, то кто? Избежать войны просто невозможно. Не быть втянутым в нее — из области фантастики. Нет, теоретически я могу себе представить ситуацию, при которой Россия не вступает в Первую мировую, предательски (будем честными) нарушив русско-французский договор и позволив Германии с Австро-Венгрией разорвать на клочки Францию и подгрести под себя ее колонии, а также, скажем, разойтись вничью с Англией. Ибо шансов на успешный десант на Британские острова при наличии у англичан самого сильного в мире флота у немцев нет. И что дальше? Представьте себе мир после такой войны. Граничащая с Российской империей предельно развитая Германия, вполне возможно по итогам войны включившая в себя Австро-Венгрию, да еще и союзная с Турцией. Как нам тогда трепыхаться-то? Или кого-то устраивает перспектива лизать задницу европейскому гегемону — Германии? Причем не той сдержанно-европейской Германии, которую я помнил в оставленном мною времени, а Германии, все еще настроенной на экспансию (две мировые войны развязали, чай), Германии откровенно шовинистической, считающей этнического немца эталоном и высшей формой развития человека. Ведь и Жозеф Гобино, и Хьюстон Чемберлен уже опубликовали свои труды. Причем идеи Гобино получили в Германии куда большее распространение, чем на его родине. А работу Чемберлена вообще почтил своим вниманием сам кайзер Вильгельм II, объявивший его книгу «Основы XIX века» трудом чрезвычайной важности.
Так что ни о каких равноправных отношениях при таком соотношении сил и возможностей и подобной мотивации не может быть и речи. И на европейский рынок Германия допустит нас только в качестве поставщиков сырья и дешевой рабочей силы, да и то в лучшем случае. Причем только такого сырья, которого не будет ни у нее, ни у подвластных ей стран. На фиг, на фиг…
Как бы там ни было, мы мало-помалу двинулись вперед. Второй состав комиссии выдал уже более удобоваримый доклад, в котором, впрочем, было еще очень много ляпов. Скажем, строительство люнетов в качестве оборонительных позиций было признано целесообразным знаете почему? Потому что данные укрепления «отвлекали на себя огонь артиллерии и пехоты противника, что приводило к повышенному расходу у него огнеприпасов». Как вам перл? Посоветовать, что ли, французам построить рядом с первой вторую точно такую же линию Мажино, но ложную? Мол, пусть немцы на нее свои снаряды расходуют. Или они ее уже после Первой мировой будут строить… Но вследствие того что я довольно плотно общался как с председателем этой комиссии генералом Кондратенко, так и с некоторыми офицерами, хотя сам в ее состав формально не входил, этот второй доклад все-таки стал большим шагом вперед. Знаете, если правильно ставить вопросы, даже маскируя их «недоумением моряка», можно получить как минимум половину нужных ответов.
Большинство генералов наблюдали за моими потугами со снисходительностью. Мол, да, великий князь, конечно, имеет некоторое отношение к нашей славной победе, но он же моряк, ну еще немного снабженец и каким-то образом связан с артиллерией и новыми видами оружия, поскольку как председатель ГАУ принял на вооружение, а как промышленник поставлял армии вроде бы неплохие пушки и пулеметы. Но и всё — ничего он в армейском деле не с мыслит и полезных предложений от него можно не ждать. Оттого ничего полезного просто априори придумать не способен. А впрочем, какая разница? Ну захотелось государеву дяде еще и в солдатиков поиграть, вот и выпросил он у племянника себе пост. Ладно, потерпим — и не таких пересиживали…
И первые мои действия на этом поприще только подтвердили всеобщую версию. Ну кому могла прийти в голову такая глупость, как сокращение срока службы? Чушь же несусветная! Солдата учишь-учишь, готовишь его, готовишь, и только он привыкает к армейской службе, только у него начинает что-то получаться, как — раз! — его увольняют! Ну откуда тогда взяться боеготовой армии? А эта комиссия? Ну кто из серьезных людей будет так долго ковыряться в одном и том же? Да еще увеличивать и увеличивать число людей, набившихся в эту «детскую песочницу»? Ибо к моменту создания доклада, который меня в основном удовлетворил, численность членов комиссии уже зашкалила за две сотни.
Но я знал, что делаю. Все равно сдвинуть эту махину с места в одиночку можно было и не думать.
Вот я и использовал комиссию как способ, во-первых, собрать вокруг себя людей, способных хотя бы понять, что и как следует предпринять, и во-вторых, слегка переформатировать им мозги, освободить от забившей их рутины и возникшего в армии и обществе после победы в Русско-японской войне настроения шапкозакидательства. И это мне более или менее удалось. В основном благодаря тому, что для подготовки третьей, финальной версии доклада я воспользовался технологией покинутого мною будущего. То есть вывез две с лишним сотни членов комиссии в Магнитогорск, разместил их в общежитии сельскохозяйственного факультета университета, располагавшегося в нескольких верстах от города (студенты в тот момент как раз разъехались на практику), и устроил там мозговой штурм пополам с тренингами. Так что через десять дней в моем распоряжении были две сотни офицеров в чинах от поручика до генерала, уже способных понять, какую армию я хочу получить на выходе, и при некотором напряжении одобрить и даже поддержать те действия, которые я собирался для этого предпринять.
Так что едва комиссия по обобщению опыта Русско-японской войны закончила работу, разразившись стадвадцатистраничным докладом с разделами: действия пехоты, действия подвижных сил, действия артиллерии, применение авиации, организация маршей, инженерное оборудование позиций, снабжение войск, санитарное обеспечение и еще несколькими, — тут же на ее основе была создана новая комиссия — по организации Генерального штаба. Ибо, несмотря на то что в вооруженных силах Российской империи существовали такие словосочетания, как «Академия Генерального штаба» и «офицер Генерального штаба», самого Генерального штаба не существовало. Но его реальное формирование я отложил до будущих времен. Я собирался отобрать туда офицеров, которые наилучшим образом проявят себя при осуществлении хотя бы начальных этапов военной реформы. Ведь ясно, что провести военную реформу без Генерального штаба невозможно…
Поэтому первым, что родила новая комиссия, стало отнюдь не «Положение о Генеральном штабе», как можно было бы предположить, а три совершенно иных документа: «Основы организации боевой подготовки в подразделениях, частях и соединениях», «Нормативы по огневой, инженерной, физической и тактической подготовке» и, что я считал самым главным, «Критерии оценки деятельности командиров подразделений, частей и соединений». Потому как никакого порядка в этих самых критериях у нас не было. Совершенно небоеготовая часть, но с ухоженным расположением, приведенной в блестящий порядок хозяйственной документацией и отработанной строевой подготовкой вполне могла считаться образцом для подражания, а ее командир успешно двигался вверх по карьерной лестнице, способствуя широкому распространению в войсках подобного подхода к службе, да еще время от времени получая премии за экономию огневых припасов…

— Видите ли, ваше высочество, — задумчиво продолжил Витте, — вы для меня загадка. Все мы, конечно, разные, но если приглядеться, можно выделить большие группы людей, сходных по ценностям и… ну, скажем так, привычке думать и действовать. Купец всегда смотрит на все с точки зрения денег, инженер считает человека этаким природным механизмом, офицер склонен оценивать все с позиций военного искусства, для него вся жизнь — это набор успешных оборон, хитрых охватов, удачных и неудачных наступлений и так далее…
Я усмехнулся. Да-а, Сергей Юльевич-то молоток! Это ж надо — догадаться о зависимости способов мышления от профессионального образования и занимаемой социальной позиции. Ой какой талантище! Его б еще в мирных целях использовать.
— …Как только я начинаю думать, что наконец-то понял, кто вы такой, вы немедленно ставите меня в тупик совершенно нетипичной реакцией для той роли, которую я вам определил, — закончил Витте. А затем осторожно попросил: — Не разрешите ли мои сомнения, ваше высочество?
— Как же я могу это сделать, уважаемый Сергей Юльевич?
— Ну, просто скажите мне, кто вы такой, — твердо произнес Витте и взглянул мне в глаза.
Ох и не хрена ж себе! Это что, еще и он меня вычислил? Где я мог так спалиться-то?
Я несколько мгновений молча смотрел на Витте, изо всех сил стараясь сохранить каменное лицо, а потом осторожно произнес:
— В смысле? Какой-то у вас слишком общий вопрос. Или мне расценить его как сомнение в моем происхождении?
Витте вздохнул:
— Если бы я знал… Нет, в вашем происхождении у меня никаких сомнений нет. Но… какой-то вы не такой совсем. Ни на кого не похожий. И вроде не от мира сего, а как только начнешь анализировать, так просто завидки берут — мне б такую хватку…
И, свернув этот выбивший меня из колеи разговор, он отошел в сторону.
Я дождался, пока Витте исчезнет в толпе придворных, и перевел дух. Вот ведь, блин, что-то я осторожность потерял, похоже. Считаю, что уже полностью вжился, растворился на фоне местных, а стоит кому-то бросить взгляд со стороны, охватывающий, так сказать, картину сверху, во всем ее объеме, так сразу у умных людей начинают появляться вопросы. И ведь деваться некуда. Убей бог, в ближайшее время еще больше засвечусь. На той же военной реформе. Хотя куда уж больше-то?..

Опубликованные документы произвели в военной среде эффект разорвавшейся бомбы. Основная часть генералитета немедленно начала обвинять меня в некомпетентности, волюнтаризме, заявлять, что исполнение требований, заявленных в данных документах, возможно «в достаточном объеме» только в том случае, если военный бюджет будет увеличен не менее чем в два раза. Короче, шум стоял огромный. И только поддержка Витте помогла мне удержаться в своем кресле, после того как государя забросали пачками петиций как от отдельных заслуженных военачальников, так и от целых собраний ветеранов и групп офицеров, призывавших российского императора «спасти армию» путем избавления ее от некомпетентного руководства.
А затем разразилась настоящая буря. Потому что я заявил, что, ежели мы не можем в рамках существующего военного бюджета привести армию в должное состояние, значит, армия будет сокращена до той численности, для каковой этого военного бюджета хватит. Ибо хорошо обученный, оснащенный и подготовленный солдат на поле боя способен заменить двоих, а то и троих слабо подготовленных. А эти трое слабо подготовленных, между прочим, обходятся казне куда дороже, чем один хорошо подготовленный, даже если на его подготовку расходуется больше средств. Вот тут-то в войсках и в обществе поднялся такой ор, что я едва не оглох. Подобных обвинений во всех смертных грехах я еще не слышал. Причем обвиняли меня в едином порыве как генералы, так и «прогрессивная» общественность, сливаясь, так сказать, в экстазе.
Чуть погодя к этим воплям присоединили свой голос и союзники. Французы прислали делегацию поинтересоваться, что происходит и не собирается ли Россия под маркой военной реформы резко соскочить «с крючка» и выскользнуть из подготовленной ей роли основного «мальчика для битья» для набирающей силы Германии. Потерянные Францией Эльзас и Лотарингия пеплом Клааса стучали в галльское сердце, но французы были достаточно умны, чтобы понять: шанс вырвать эти провинции из рук набравшей силу Германии у них появится только в случае, если основные силы немцев будут очень сильно заняты где-то еще, далеко от германо-французского фронта. И лучшим кандидатом на это «где-то еще» являлась именно Россия. А тут возникли слухи, что она собирается сокращать свою армию. Непорядок…
Меня вызвали в Зимний, где я вместе с племянником заверил союзников, что ничего непоправимого не происходит. Наоборот, после всех сокращений и реорганизаций русская армия непременно станет сильнее и боеспособнее, что позволит ей с честью исполнить свой союзнический долг. Французы отбыли домой, слегка успокоенные, но все равно продолжавшие немного нервничать. Так что к следующим шагам по осуществлению военной реформы я приступил только осенью.
После разработки и опубликования вызвавших такую бурю документов комиссия по организации Генерального штаба была разбита на три конкурирующие между собой группы офицеров, которым поставили сходные задачи по скорейшему внедрению в войсках, так сказать, буквы и, что более важно, духа этих документов.
Я по собственной службе знал, как много вполне себе разумного и необходимого из того, что провозглашается приказами и наставлениями, безнадежно тонет в том, что зовется «сложившейся практикой». Именно ее нам всем и предстояло сломать. Но делать это везде и сразу — значит загубить дело и не добиться никаких успехов. Поэтому прежде всего каждой из групп была поручена организация трех «пробных офицерских частей» в Туркестанском, Сибирском и Уральском военных округах. Подальше, так сказать, от посторонних глаз…

Глава 4

— Ну-кось, пособи!
Панас с охотой ухватился за заводную ручку и с душой крутанул ее. Грузовик чихнул раз, другой, третий, а затем выплюнул целую струю вонючего черного дыма и зарокотал мотором.
Митяй разогнулся и, ухватив на крыле скомканную тряпицу, принялся вытирать испачканные руки, параллельно оттопырив ухо и прислушиваясь к работе мотора. Тот время от времени чихал и кашлял, но не глох, спустя пару мгновений восстанавливая свой ровный рокот. По мере прогрева приступы чихания и кашля случались все реже и реже. А когда Митяй, отбросив тряпицу, взобрался в кабину и надавил на газ, мотор радостно взревел, набирая обороты, и после этого зарокотал совсем уж ровно.
— Где бензин покупаешь? — спросил Митяй у Панаса, спрыгнув на землю.
— Ну, дык, ето… — Панас смущенно почесал затылок, — люди привозят.
— У татар небось? — прищурился Митяй.
— У них, — тяжело вздохнув, признался Панас.
— Воют! — Митяй воздел вверх палец. — Оттуда-то все твои беды. У них топливо дюже грязное и разбодяженное. От такого мотор быстро портится, и после ему дорогой ремонт нужен. Так что ты всю свою экономию, которую получил, покупая топливо непонятно у кого, тут же в ремонт и ухнешь. Да еще и своих деньжат приплатишь. Техника — она вежества требует и правильного с нею обращения.
— Так это что, ничего и поделать нельзя? — охнул Панас. — Ты уж, сосед, расстарайся. А уж я не обижу.
Митяй задумчиво покачал головой:
— Ну не знаю… Я тебе нового масла залил, пущай мотор промоет как следует. Вот только не уверен, что этого достаточно будет. Да и это масло, как часов десять проработает, опять менять придется. Слишком грязное будет. А бензин покупай только «Великокняжеский», вот в таких канистрах. — С этими словами Митяй поднял стоявшую у левого переднего колеса десятилитровую жестяную канистру с выдавленной на боку короной и монограммой «ВК». — Тогда и машина тебе спасибо скажет, и тратиться на ремонт куда меньше станешь.
— Ну дык этот-то дорогонек будет, — почесал в затылке Панас, — татары вдвое дешевле продают. В разлив-то…
— Вот чудак-человек! — удивился Митяй. — Я ж тебе русским языком сказал, что ты всю свою экономию на скорый внеочередной ремонт пустишь, да еще и своих приплатишь. Ну как ты не понимаешь — боком тебе твоя экономия выходит! Сколько ты за полгода наэкономил-то? Рублей двадцать? Так из них ты мне сейчас заплатишь, потом масло, которое в другом случае часов триста в двигателе без замены проработало бы, уже через десять часов менять придется. И опять же далеко не факт, что после всех этих дел мотор у тебя долго протянет. А знаешь, сколько переборка мотора стоит? Только работа — сто рублей. А там еще запчасти — кольца поршневые, вкладыши, сальники, свечи опять же… Ну и посчитай, что тебе дороже обойдется — дорогим бензином заливаться или после дешевого ремонтироваться.
Панас вздохнул, повел могучими плечами и скривился — видно, клял себя за то, что повелся на всякие слухи и купил такую хлопотную штуку, как «антанабиля». Нет, покамест с ней все эти проблемы не начались, Панас этой штуковиной был вполне доволен. А то как же — есть не просит, копыта ковать не надобно, а груза везет как три воза. Да и шустро! Ежели раньше даст бог раз в месяц на ближайшую ярмарку выбирались, то как «антанабилю» купили, почитай кажный выходной. Да и не только на ближайшую, а и на Нюшинскую, и на Поневскую ездили. А до Поневской — шутка ли, почти сто верст в один конец! Да ежели б «антанабили» не было, о поездке на Поневскую ярмарку и думать забыли бы. А так — не только съездили, но и расторговались куда как хорошо. В тех местах пасеки пока никто особенно не держит, так что прихваченные с собой в кузов десяток бочонков свежего меда ушли прям влет и за хорошую цену. Почитай десятую часть своей цены «антанабиля» за одну поездку окупила. И вот-те на…
— Да не переживай ты так, — усмехнулся Митяй. — Слышь, как мотор ровно работает? Похоже, не испортил ты его своим бодяженым бензином. Авось обойдется. Только теперь уж не жалей денег на хороший. И масло пусть Остап поменяет, как я сказал, не позднее чем через десять часов. А насчет бензина я тебе вот еще что скажу — ныне у нас специальные заправочные станции строиться начали. Так что теперь сможешь хороший бензин и в разлив брать, а не только в банках и канистрах.
— Это как это? — встрепенулся Панас.
— А вот так. В землю пару больших баков вкапывают, потом неподалеку громоотвод ставят, а в другой стороне — колонку… ну навроде как для воды, только для бензина, и соединяют ее шлангом с баками. И всё — подъезжай, плати и колонкой себе бензин в бак накачивай. Раза в полтора дешевле выходит, чем в банках.
Панас задумчиво покивал, а затем вкрадчиво поинтересовался:
— А это кто такие… эти… станции-то строит? Ну, заправочные…
— От «Великокняжеской» строят. Около Магнитогорска уже шесть штук таких заложили. Но ежели кто сам захочет для себя построить или там с соседями бензином торговать — так это тоже не возбраняется. Скорее наоборот — и ссуду дают, и с оборудованием помогают, и как учеты вести и за колонкой ухаживать обучают. Я вона решился. Одну такую заправку для меня ныне строят. Я при ней еще хочу мастерскую свою открыть. Машины чинить. Это у вас здесь, на новых подворьях, машин раз-два и обчелся. А у нас там уже тысячи бегают.
— Эт ты чтось, с завода уходишь, сосед? — заинтересовался Панас.
— Почитай ушел уже, — солидно ответил Митяй. — Свое дело завожу.
— Эт да, эт правильно, — одобрительно кивнул Панас, потом задумался и спросил: — А сколько денег надобно, чтоб себе заправку завести-то?
— Ну… по первости рублев сорок — пятьдесят хватит. Остальное ссуда покроет. А дальше — как расторгуешься. Эвон Филип Самоха, помнишь его?
— Ну дык…
— Так вот уже третью заправку думает ставить. У него и самого в хозяйстве три машины есть, да и у соседей у всех почитай хоть одна, да имеется. Вот он на разных концах своей земли по заправке и поставил. У него, помнишь, на севере подворье-то аккурат к Лыневскому тракту выходит. А на юге он землицы еще прикупил, и теперь его участок почти до Полушина тянется.
— Эт что, под его подворьем теперь сколько ж десятин-то? — удивился Панас.
— Да поболее двух тысяч уже, — хмыкнул Митяй.
— Ох ты! — выдохнул Панас.
Нет, о том, что старые подворья активно расширяются, он знал. Подворья изначально закладывались далеко друг от друга, не менее чем в версте, а чаще и далее. Так что земли для расширения хватало, за что хозяева подворий истово благодарили своего благодетеля — эвон как все заранее предусмотрел да продумал. Они не догадывались, что князь сделал это не столько для удобств хозяев подворий, сколько исповедуя принцип: крестьянская пашня — основа контроля любой земли. Немцы и датчане понастроили городов на восточном побережье Балтики — Ригу, Мемель, Пернау, Ревель — и что? Это давно уже не немецкие города, а литовские, латышские, эстонские и так далее. Крестьяне с ближних земель потихоньку-полегоньку сделали их своими. Вот и здесь Алексей Александрович старался приложить все усилия, чтобы на тех землях, которые он хотел оставить за Россией навсегда, максимально возросло число русских крестьян.
— Только он все не обрабатывает, — пояснил Митяй. — Дай бог восемь сотен поднял. Остальное впусте лежит. Землю он специально прикупил для заправки. Ну, чтоб на своей ставить. А теперь вот еще одну думает поставить у Крачевского оврага. Там до Змиевки рукой подать, версты не будет. А все ж станция. Машин там уже десятка два будет — землемерские, ветеринарские, фельдшерские, у больницы опять же, у школы… Вот все у него заправляться и станут.
Панас снова поразмыслил и этак осторожно спросил:
— Ты говоришь, «Великокняжеский» так вполовину дешевле выходит?
— Ну да.
— А свой интерес-то в чем?
— А в том, что хозяевам заправок он еще дешевле обходится. Там ведь как все устроено? В каждый из баков аккурат одна автоцистерна входит. И в них-то как раз хозяевам заправок бензин и привозят. А ежели прям цистерну покупать, то «Великокняжеский» бензин почитай по той цене, что ты у татаров бодяженый брал, обходится. А продаешь его вполовину дороже от той цены, по которой брал. Вот и твой интерес. Потому-то, кстати, сразу два бака и предусмотрено. Один продал — заказываешь цистерну, а пока она до тебя доехала — из второго торгуешь. Кто-то при заправке еще и лавку свою открыл. То есть не только бензином торгует, но и товаром разным, на который спрос найдет. А я эвон мастерскую открыть собираюсь.
Панас опять глубоко задумался, время от времени бросая взгляды на работающую «антанабилю» и яростно терзая пятерней вихры на затылке.
— Слышь-ка, сосед, а ты… это… поспособствовать можешь?
— В чем?
— Ну… я бы и у себя такую станцию заправочную сделал. Вон тама, у Шабловки. У нас-то в округе уже три антанабили есть. У меня, у Гната Коробова и у Петели. Да и еще двое тоже собираются вскорости прикупить — Степан Саблин и Мурат-киргиз. На нас с Петелей насмотрелись, как мы в Поневской на ярмарке расторговались, и теперь тоже думают. Тем более у Мурата-то на подворье рабочих рук куда как больше. Кроме него, взрослых мужиков и баб — осьмнадцать душ. Всем родом на землю сели. Так что… это… нам бы тут тоже заправка твоя не помешала бы. Денег… денег я найду. Пятьдесят рублев — не велики деньги. Сколько-то своих есть. А чего не хватит — у соседей займу, не откажут. И тебя не обижу…
— Ну… можно поговорить, — задумчиво пожал плечами Митяй. — Токмо для ней механик нужен. А ты, сосед… — Парень замялся, силясь подобрать слова.
Они с Панасом ходили в одну школу, но в отличие от Митяя тот особенно не заморачивался учебой, посещал занятия из-под палки. Оттого у него и речь осталась такая, простоватая, совсем как у его отца…
Самой большой мечтой Панаса было завести собственное подворье. Ибо унаследовать отцовское ему никак не светило — он родился третьим ребенком в семье и отцово подворье должно было отойти кому-то из старших сыновей. Так что едва только Панас с горем пополам окончил школу, получив заместо аттестата всего лишь справку о том, что он учился, поскольку двоек у него в метрике было предостаточно, тут же заявил отцу, что пахать на него и братьев не намерен, а требует тут же выделить ему «свою долю». Свара в семье продолжалась долго, старший брат не раз пытался прибить наглого сосунка, да и отец вожжами размахивал, но в конце концов стороны договорились. Отец согласился выступить в качестве гаранта по ссуде на новое подворье Панаса, поскольку уже пару лет как расплатился по собственной. Нет, кое по каким ссудам он и ныне был должен, поскольку прикупал и землицу, и скот, и лошадей, да и сельхозинвентаря изрядно расширившееся подворье требовало куда больше, чем было получено по первоначальной ссуде. Но залогом тут выступало уже не все подворье, а то, что на эти ссуды приобреталось. Само же подворье с прилегавшими землями теперь было свободным от любых обременений. Вот и порешили: чтобы не делить подворье, отец выставит свое хозяйство в качестве залога под ссуду, на которую обустроится Панас. Причем гасить ссуду Панас обязался лично — из доходов со своего подворья. Отцово же должно было пребывать в залоге, но недолго. При некотором везении Панасово подворье года за три разовьется настолько, что он сможет перевести остаточный залог уже на себя. В чем он отцу с братом и поклялся. Стоимости трехлетнего подворья на это уже вполне хватит.
Опыт имелся — так поступали многие. С той поры как прекратилось финансирование переселенческой программы, получить ссуду под залог будущего подворья уже было нельзя. И потому новые обустраивались в основном именно так — вторыми, третьими и прочими сыновьями под залог отцовых подворий. Правда, обустраивать новые подворья разрешалось только на окраинах освоенных областей, а не поблизости от отцовских — лежащие «впусте» земли рядом со старыми были предназначены для их расширения. Но страха перед тем, чтобы отправиться куда-то за пределы уже знакомого и обжитого уезда, у нового поколения хозяев подворий не было. Эти люди еще детьми были выдернуты из привычной жизни и увезены родителями далеко-далеко от тех мест, где они родились. Так что ничего такого, что с ними уже один раз не случилось, их впереди не ждало. Да и кое-какой, пусть по большей части и детский, но все-таки опыт создания с ноля нового подворья у них был. А главное, они имели перед собой вполне себе успешный пример родителей и были отлично знакомы с тем, что следует делать для повторения успеха и чего делать не следует. То есть необходимость строго придерживаться советов агронома, ветфельдшера, отправлять будущих собственных детей в школу, устраивать, где укажут, и обихаживать пруды и насаждать защитные лесополосы была впитана ими, фигурально выражаясь, с молоком матери. Да и по большому счету не так далеко им надо было отправляться. Их отцы в свое время рискнули отправиться куда дальше. И выиграли…
— Эт ты верно сказал, — сокрушенно кивнул Панас. — Дурак я был. Насилу уговорил антанабилю мне продать. А то как мою метрику посмотрели, так едва не отказали. — Он помолчал, а затем радостно сообщил: — А у Мурата-киргиза старшенький дюже к технике способный, ну прям как ты. Я его на механика и возьму. И самого Мурата-киргиза в долю. Вот и механик будет.
Митяй усмехнулся. Ну опять Панас выкрутился! Всё как в школе.
— А чего, киргизы не озоруют тут у вас, на укра  ине-то? — спросил он, окидывая взглядом горизонт.
— Не-е… — протянул Панас. — Раныне-то в энтих краях бывало дело. Сам на подворье пару дробовиков и винтовку держу. Но последние два года — тихо. Да и местных-то тех в округе осталось — один Мурат-киргиз. Остальные эвон откочевали. Кое-кто, говорят, ажно в Восточный Туркестан.
Митяй понимающе кивнул.
Лет через шесть после запуска переселенческой программы в степи начались трения между поселенцами и местными родами, чьи пастбища уходили под пашни. Было несколько нападений, казаки в ответ разгромили полдюжины кочевий, но потом удалось прийти к соглашению о том, что все условия переселенческой программы будут распространены и на местных, хотя формально они не являются переселенцами. Так что буквально за год местные роды набрали кредитов почти на три миллиона рублей, которые потом благополучно ухнули в трубу. Поскольку никаким сельскохозяйственным производством местные заниматься не собирались и, несмотря на все разъяснения адвокатов, агрономов и чиновников, воспринимали выделенный им под подворье участок как центральное кочевье, а все окрестные земли продолжали считать своими прежними пастбищами. Мол, кочевья ставить более нигде нельзя, а пасти можно. Эти глупые русские специально выращивают на пастбищах траву и зерно, так что теперь даже кочевать, чтобы перегонять скот на новые пастбища, уже не надо. Того, что растет, хватает.
Все закончилось тем, что имущество должников было изъято в погашение долга, а это едва не привело к настоящему бунту.
Вернее, бунт таки случился, но управляющие банками заранее озаботились нанять казаков, чтобы задавить все его очаги в зародыше. Потом снова были долгие переговоры, но поскольку попытки некоторых горячих голов отомстить крестьянам, «отобравшим» родовые пастбища, по большей части оказались безрезультатными (на каждом подворье традиционно имелось по несколько винтовок и дробовиков) и пресекались весьма жестко, а юридически проигравшей стороне ничего не светило, конфликт разрешился довольно мирно. С прожравших кредиты родов был списан долг, добавлена некоторая компенсация, и они, ругаясь и кляня коварных русских, откочевали дальше на юг и юго-восток.
Но не все. Некоторые местные, в основном из числа тех, кто работал батраками на русских подворьях и сумел не только в достаточной мере перенять приемы ведения хозяйства, но и понять, как все устроено финансово, остались. Русский мужик добрый и лишен британского или немецкого высокомерия, потому к инородцам он относится скорее с жалостью, не упуская возможности помочь. А от поучения даже получает удовольствие. Вот поселенцы и учили своих батраков не только земледелию, но и с не меньшим воодушевлением языку, религии, жизненной сметке, частенько, конечно, попросту хвастаясь, как они сами ловко сумели устроиться в этой жизни. Простому человеку лестно чувствовать, что он ухватил удачу за хвост и устроился лучше других. Это поднимает его в собственных глазах… Ну а местные мотали на ус. Так что заметное число бывших батраков из казахов, киргизов, корейцев, узбеков и прочих издревле живших в этих местах народов, коих тут чохом именовали киргизами, успело, так сказать, просечь фишку и не только получить переселенческую ссуду, но и успешно ею воспользоваться. Завладев участками, семенами и сельхозинструментами, местные наваливались на землю куда более многочисленной толпой, поскольку иногда на подворьях расселялись целые роды. В результате подворья инородцев зачастую развивались быстрее русских.
Впрочем, тех местных, кто осел на подворьях, инородцами уже и не считали. Ибо действительно укрепиться и начать развиваться смогли только те, кто не только приобрел навыки культурного хозяйствования, но и в достаточной мере освоил русский язык, поскольку без этого наличие ссудной кассы под боком и доступность агрономов, фельдшеров, строительных артелей были бесполезны. Потому у местных, стремившихся преумножить свое благосостояние, образовалась бешеная мотивация к изучению русского языка и в итоге — к обучению своих детей в школах, которые здесь сплошь были русскими. А если человек говорит по-русски, думает по-русски, воспитан по-русски и чувствует себя комфортно именно в рамках русской культуры, то он не кто иной, как русский. А что разрез глаз или цвет кожи слегка другой — так генетическое разнообразие еще никому не помешало…
— …Да и какая ныне здесь укра  ина? — хмыкнул Панас. — Энто я когда только на землю сел, крайний был. А нонича, глянь-ка, до крайних подворий верст десять, а то и пятнадцать будет. Кажин год новые закладываются. Эвон Пашилев Тимка здесь неподалеку, в пяти верстах от меня, подворье завел, и Кулманис Янька, ну, у которого родители из-под Пернова от голоду сбегли, у них подворье с той стороны «железки» было, помнишь?
— Помню, — кивнул Митяй.
— Во-от, и еще Кузьма Буськов, который на два класса младше нас учился. Ну, рябой такой. Так что… я думаю, в самый раз нам энта заправочная станцию будет, — резко перевел разговор на прежнюю тему Панас. — Скоро у нас тут многие антанабили заведут. Точно говорю. Так что ты уж того… пособи земляку, сосед…

…В Магнитогорск Митяй вернулся спустя два дня. Вместе с Панасом. Двое суток, оставшихся от недели отпуска, они с соседом мотались между банком и конторой, оформляя ссуду и заявку на строительство заправки, что оказалось не очень-то простым делом.
Как выяснилось, в той глухомани, где располагалось хозяйство Панаса, у «Великокняжеской» не было еще ни одной нефтебазы, то есть доставка бензина должна была обойтись куда дороже, чем в более освоенных уездах. Панас даже едва не отказался от идеи открыть свою заправку. «Не те прибыля — не потяну», — печально заявил он, посчитав все на листочке. Но потом в «Великокняжеской» всё переиграли и сообщили, что нефтебаза неподалеку от его краев появится уже по весне, а до того момента они обеспечат доставку бензина по железной дороге и по обычному тарифу. Мол, все издержки — за наш счет. Как краем уха услышал Митяй, решение это было принято после того, как выяснилось, что на автозаводе из Панасова уезда на ближайший год заказано еще двенадцать грузовиков. (Обмен информацией между структурами, принадлежавшими Князю, всегда был их сильной стороной.) Вот в «Великокняжеской» и решили, что тот уезд достаточно перспективен.
Так что усилия Панаса завести свою заправочную станцию принесли результат. Каковой они с соседом и отметили субботним вечером, попутно вспоминая свои подростковые шалости и школу.
А в воскресенье Митяй посадил Панаса, нагруженного тюками и сумками с подарками для родни и соседей, в вагон и отправился к себе в каморку отсыпаться. В понедельник он собирался подать заявление на увольнение с автозавода. Баки и топливная арматура его заправки уже были изготовлены, а с четверга освобождалась бригада землекопов, которую он нанял, чтобы они вырыли котлован под баки. Бригадир обещался справиться за два дня, так что еще максимум неделя, и Митяй — хозяин своей заправки. А мастерскую он планировал поставить позже. На нее денег пока не было. Максимум, что он еще мог потянуть — это навес. Ну да и бог с ним — кое-какие работы можно делать и под навесом, а кое-кто из клиентов, появившихся у него, после того как пошли слухи, что, мол, имеется мастер с умелыми руками, который и за работу берет не особенно дорого, обзавелся утепленными гаражами. Первое время переживем, а там посмотрим, решил Митяй. Если все пойдет как запланировано, то к следующей зиме у него уже будет под автомастерскую теплый сарай, а там и до станков дело дойдет.
Перед началом смены он забежал в бухгалтерию и написал заявление. После чего вернулся в свой цех и работал спокойно почти до обеда, пока из бухгалтерии не прислали запрос.
Мастер подошел к нему уже после того, как прозвучал гудок обеденного перерыва.
— Значит, увольняешься? — неодобрительно спросил он, вертя в руках Митяев табель.
Бухгалтерии для окончательного расчета требовались сведения о Митяевых штрафах и поощрениях, что было по большей части в ведении мастеров, которые раз в месяц, перед основной зарплатой, сообщали в бухгалтерию необходимые сведения. Деньги-то на заводе выплачивали раз в неделю, три недели по одной пятой от положенного, а окончательный расчет производился раз в месяц, двадцать осьмого числа. Но до него еще было две недели и, потому сведений пока не подавали. А Митяю расчет должны были сделать завтра. Вот бухгалтерия и прислала табель с просьбой занести в него все изменения, случившиеся за время, прошедшее с момента последнего расчета. Ходили слухи, что кое-кто из мастеров бывалоча гадил рабочим напоследок, гаком занося в табель несколько штрафов, но от мастера Панкрата Митяй такой подлянки не ждал. Тот был дядька суровый, но справедливый. Болел за дело и тем, кто делал его хорошо, благоволил, не обижая с премиями и идя навстречу, ежели надобно было куда отлучиться по родственным делам. Вот и Митяю спокойно дал отпуск на неделю. Ну да Митяй ходил у него в любимчиках.
— Увольняюсь, дядька Панкрат, — кивнул парень.
Мастер крякнул.
— Зря. Слыхал — новую машину собираются в производство запустить?
Завод выпускал шесть моделей. Пару легковых «Скороходов» — пятиместный и двухместный вариант, считающийся спортивной моделью; роскошный «Вояж», две грузовые — «Бычок» на шестьдесят пудов груза и тяжелый «Тур», способный увезти по местным дорогам почти двести пудов; а еще «Автоконку», предназначенную для перевозки двадцати пяти пассажиров. Никто посторонний и не догадывался, что на самом-то деле моделей было всего три — «Скороход», «Бычок» и «Тур». Вернее, насчет обоих «Скороходов» все было понятно: они различались только кузовами и, возможно, двигателями.
Моторный цех производил два типа двигателей — четырехцилиндровый, мощностью в тридцать пять лошадиных сил, и шестицилиндровый — в пятьдесят сил. И тот, и другой можно было ставить на любой из заводских автомобилей. Впрочем, на «Вояж» и «Тур», как правило, ставили только шестицилиндровые, а на «Бычок», наоборот, четырехцилиндровый…
О том, что у «Тура» и «Автоконки» тоже есть общие корни, также можно было догадаться по тому, что оба имели по три оси. А вот то, что роскошный «Вояж» и непрезентабельный «Бычок» несли внутри себя одну и ту же основу, никому и в голову не приходило. Уж больно они отличались — «Вояж» с великолепным, отделанным золотом, дорогими сортами дерева и кожей салоном, с устанавливаемым по заказу в задней части кузова остекленным «стаканом» для лакея, с великолепными оспицованными колесами, с яркими электрическими фарами и «Бычок» с непрезентабельной фанерной кабиной без дверей, одной подслеповатой фарой на левом крыле, грузовым кузовом в виде дощатого ящика с одним откидным бортом и штампованными колесами с резиновыми «дутиками», которые кроме него ставили еще на лафеты полевых орудий. Дешевая рабочая лошадка.
У Панаса был как раз «Бычок», правда, слегка усовершенствованный Митяем. По просьбе Панаса, естественно. На открытую кабину навесили дверцы, утеплили как их, так и саму кабину войлоком, а в систему охлаждения двигателя Митяй врезал термостат и еще один радиатор, от которого зимой тепло шло в кабину. Ну да в том виде, в котором «Бычок» выходил за ворота завода, у них здесь зимой не поездишь. Зато и стоила машинка не так чтобы очень дорого. За иного коня больше отдашь. А везет — куда там коню. Вот ее местные хозяева подворий и покупали. А что не совсем приспособлена — так что ж, чай у самих руки не отсохли дверцы из бруса и досок сладить и внутри все парой-тройкой слоев войлока обить. А коль чего сами не смогут — так такие, как Митяй, всегда подсобить готовы. Он потому и решился с завода уйти, что знал: работа у него всегда будет.
— Слыхал, — кивнул Митяй.
— Они это… слесарей себе в опытное производство набирают. Я думал тебя порекомендовать. Школу ты окончил куда как хорошо, в техникуме опять же учишься. Да и вижу я, что у тебя к технике душа лежит, понимаешь ты ее. А на опытном производстве зарплата почитай вдвое от нашей будет.
— Нет, дядька Панкрат, — вздохнул Митяй, — всё уже, свое дело завожу. Ссуду взял… да и потратил.
— Ишь ты — свое дело… И какое же?
— Заправку беру. И думаю автомастерскую рядышком поставить.
— Запра-авку… — протянул мастер. — Это где ж?
— А на Завальной. Со стороны плотины.
— О как! — Мастер уважительно покачал головой. — Так ты у меня характеристику для банка, что ль, брал?
— Ну да, — кивнул Митяй, — на ссуду.
— А чего ж сразу не сказал? Я б еще лучше написал.
— И той, что написали, хватило, дядька Панкрат, — улыбнулся Митяй. — А не сказал, потому как сглазить боялся — ну   как не дадут?
— Хм… — Мастер покачал головой. — Ну тогда удачи тебе, Митяй. — Тут он хитро усмехнулся. — И должен тебе сказать, паря, ой вовремя ты со всем этим затеялся.
Митяй удивленно воззрился на Панкрата. Тот хитро прищурился и наклонился к парню:
— Я ж тебе говорил, что новую машину собираются в производство запустить?
Митяй озадаченно кивнул.
— Ну так вот, я ее видел! — радостно заявил мастер.
Митяй молча ждал продолжения. И оно последовало:
— И скажу тебе, это будет пассажирская машина, но не как «Скороход», а навроде «Бычка». Пять мест, одна фара, бензобак без насоса, кузов без дверей с брезентовым верхом. Понимаешь, куда клоню?
Митяй снова кивнул. А что тут понимать? Ежели до сих пор существенную часть дохода частных автомехаников составляло доведение до ума «Бычков», то таперича, после появления еще одной крайне дешевой машины, рынок увеличится почитай в два раза.
— А на какой раме делать будут? — поинтересовался он.
Сейчас в производстве были три типа рамы. Тип «А» — для «Скороходов», «Б» — для «Бычков» и «Вояжей», «В» — для «Туров» и «Автоконок». По конструкции они были практически одинаковые, различались лишь линейными размерами да сечением балок основы.
— Рама новая, полегче типа «А» будет, — сообщил мастер. — И двигатель тож другой. Двухцилиндровый. Половинка от четырехцилиндрового. Но не нонешнего, а нового, который еще только разрабатывается. Уже сорокасильный будет. Он на ту модель пойдет, что заместо «Скорохода» выпускать станем. Но там тебе ловить особо нечего — на тех машинах все уже сразу стоять будет, и поболее, чем на «Скороходе». Даже, говорят, радиву поставят. А вот на энтой дешевой — развернесся. К ей руки прилагать и прилагать, тем более что там ажно пять вариантов кузова предусматривается, от двухместки до грузовой. Правда, какая там грузовая — на двадцать пять пудов всего, так, баловство. Но возможно, кто и такие покупать будет. В небольшую лавку — самое то. Так что смотри, не упусти момент! — Дядька Панкрат сделал паузу и, склонившись еще ниже, к самому уху Митяя, тихо спросил: — А можа, останешься? Перейдешь в опытное, там сам всю машину своими руками изучишь и только потом уйдешь? Ей-богу, так лучше будет.
Парень вздохнул:
— Эт верно, дядька Панкрат, так бы лучше было. Да только у меня уже оборудование готово, а в четверг землекопы придут. Да и щебень на субботу заказан. А отсрочка по началу выплаты ссуды только до конца месяца. Ежели не начну платить… — Митяй развел руками.
Мастер понимающе кивнул. Точно, нарушать условия ссудного договора — себе дороже. Это здесь все на примере хозяев подворий твердо уяснили.

В четверг Митяй поднялся ни свет ни заря и уже на рассвете был на месте своей будущей заправки. Землекопы подошли через час. Бригадир прогулялся вдоль вбитых колышков, поковырял землю лопатой, растер комки в руках и повернулся к Митяю.
— Грунт плохой, хозяина, доплатить бы надобно, — слегка коверкая русские слова, сообщил он, щуря свои и без того узкие глаза. — Сухой, камня много.
Митяй сунул руку в карман и выудил оттуда подписанный договор.
— Твоя подпись? — сурово спросил он, ткнув пальцем в крестик и отпечаток большого пальца, стоявший напротив строчки, начинавшейся словами «Исполнитель работ».
— Ну моя, — нехотя признал киргиз-бригадир. Он особенно не надеялся, что удастся раскрутить заказчика на дополнительную оплату, но попытаться-то стоило.
— Цифру видишь? — задал следующий вопрос Митяй.
Бригадир вздохнул и, не ответив, проорал рабочим что-то на своем языке. Те начали подниматься, поудобнее перехватывая лопаты.
Бригады землекопов здесь давно уже состояли исключительно из киргизов и других местных. У местных вообще с работой в округе было очень плохо вследствие почти поголовной неграмотности. Кроме землекопства, они могли устроиться разве что скотниками на подворья да сезонниками на уборку урожая. Но у хозяев подворий и своих рабочих рук хватало — семьи-то были ого-го! Так что наемную силу брали немногие, и конкуренция за работу среди тех местных, что не откочевали со своими родами, была отчаянная. Потому-то бригадир и не стал настаивать. Ославь Митяй его бригаду как плохо поработавшую — и всё, более им заказов не видать.
Котлованы под баки бригада закончила к обеду пятницы. Когда работы оставалось на час, Митяй бросил землекопов без надзору и двинулся к станционным пакгаузам. Именно там было сгружено оборудование его заправки, изготовленное на фабрике нефтяной арматуры в Альметьеве, где и располагалась штаб-квартира «Великокняжеской нефтеперерабатывающей компании», как она полностью именовалась. Впрочем, слово «Великокняжеский» несли в своем названии множество компаний — от ликеро-водочной до того же автомобильного завода. Ну еще бы! Великокняжеская корона и монограмма «ВК» в глазах покупателя являлись неким отличительным знаком, заверявшим его, что он получит самый качественный продукт, который только возможно. И так оно и было. На Митяевом автозаводе вопросы качества стояли во главе угла. Слесарь-сборщик, обнаруживший огрех сборки ли, детали, тут же получал премию в размере полного дневного заработка того рабочего, который этот огрех допустил либо поставил на машину бракованную деталь, а также часового заработка всех тех рабочих, через чьи руки машина прошла до него. Так что лентяи и бракоделы у них на заводе особенно не задерживались. Невыгодно было.
Баки привезли на двух «Турах». Митяй сразу заказал себе баки под автоцистерны на базе «Туров», самые большие по объему. Несмотря на то что в этом случае при наполнении бака требовалось за раз отдавать «Великокняжеской» в четыре раза большую сумму (поскольку «Тур»-автоцистерна перевозила ажно сто восемьдесят пудов топлива в отличие от автоцистерны на базе «Бычка», которая брала только сорок пять), на круг выходило дешевле. Хотя столь крупные баки, естественно, и стоили больше. Но Митяй рассчитывал, что ему такие будут в самый раз — место у него бойкое, ездить тут должны много, а как он свою мастерскую развернет, так и еще клиентуры прибавится.
После того как баки были установлены в котлованы, на них споро смонтировали выходные и вентиляционные патрубки, после чего землекопы быстро закидали промежутки между стенками баков и котлованов землей и хорошенько ее утрамбовали. Присутствовавший при сем мастер проверил горизонтирование баков по уровню, удовлетворенно кивнул и повернулся к Митяю:
— Значит, так, хозяин, основную арматуру смонтируем завтра и завтра же зальем основание под колонку. Тебе как, под одну лить?
— А зачем больше? — удивился Митяй.
— Ну, в Москве и Питере у нас уже на некоторых заправочных станциях по две колонки ставят. Чтобы две машины одновременно заправлялись. А то, говорят, бывалоча несколько машин подъедет, а колонка одна, вот опоздавшие на другие заправки и уезжают.
Митяй задумался. Нет, покамест он не видел, чтобы у них здесь на какой заправке машине ждать приходилось. Бак у машин вместительный, верст на двести пробега хватает, часто заправляться не надобно, но ежели в Москве и Питере теперь так случается, чего бы заранее не предусмотреть? Все одно заливка основания копейки стоит. А случись вторую колонку установить — дело быстрее пойдет. Хотя… пока он ссуду, что на покупку этого оборудования взял, как минимум наполовину не погасит, расшириться ему не светит. Да и машин у них в Магнитогорске пока не столько, сколько в столицах. А копейки — тоже деньги. Но с другой стороны, у того же Панаса ныне три машины в округе, а через год эвон уже пятнадцать будет. Вот и считай…
— А давай на две. На будущее, — махнул рукой Митяй.
Мастер кивнул:
— Добре. Значит, завтра утром жди. А саму колонку в понедельник поставим, как основание подсохнет. Жить-то ты где собираешься, здесь? А то заодно и под домик можем основание залить.
Митяй помотал головой. Он был в курсе, что многие хозяева заправок сразу ставили при них себе домишки (или ночлежки, если не себе, а заправщику, в роли которого бывалоча выступал кто из более-менее взрослых детей или вообще нанятый со стороны). Но даже на самый маленький домик у Митяя денег не было, а в хибаре можно квартировать только до сильных морозов — потом на отоплении разоришься. С деревом на дрова здесь все так же туго, как и в тот год, когда их семья сюда приехала, а уголь покупать… Потому он и решил не заморачиваться. Навес будет — и ладно.
— Нет, не надо. Денег пока на то, чтобы здесь обосноваться, не хватает. В городе квартировать буду. Да и зимой, сам знаешь, движение не очень. Так что осень проработаю — и закроюсь. А уж по весне начну прикидывать, что дальше делать.
Мастер снова кивнул и, пожав новоиспеченному хозяину заправки руку, вскарабкался в кабину «Тура». Грузовик взревел и тронулся в сторону станции.
— Ну как, хозяина, все хорошо сделали? — раздался над ухом голос бригадира.
Митяй вздохнул. Землекопы все сделали нормально и более того — помогли с установкой баков в котлованы, что, согласно договору, не обязаны были делать. Так что доплатить все ж таки придется. Ну и что, что об их помощи никакого договора, даже устного, не было? Люди ж работали. Не заплатить будет не по-людски. Поэтому Митяй полез в карман и выудил из него смятую купюру:
— Вот, мужики, спасибо, что с баками помогли.
Киргиз довольно прищурился:
— Спасибо, хазяина, ежели чего надо будет — зови, пособим.

Всю ночь Митяй ворочался в своей каморке, думая о будущем и вспоминая мальчишечьи мечты. Тогда ему казалось, что верхом счастья будет стать человеком, сидящим за рулем «антанабили». А сейчас ему этого уже было мало. Он завел свое дело вовсе не потому, что собирался тупо зарабатывать на продаже топлива и обихаживании машин клиентов. Нет, он мечтал построить свою машину . Полностью свою. Не собрать, как это делалось на заводе, из «кубиков» — трех видов рам, двух типов колес, трех коробок скоростей и двух двигателей, которые потом можно укрыть тем или иным кузовом (кстати, по слухам, покупатели «Скороходов» или «Вояжей» в Питере, Москве или Киеве частенько заказывали машину вообще без кузова, предпочитая докупить оный в какой-нибудь местной каретной мастерской), нет, он мечтал построить  лучший автомобиль в мире. То есть такой, в котором все будет лучшее — мотор, подвеска, тормоза, коробка передачи. И он хотел, чтобы все это было только его, его собственное…  Именно для этого Митяю нужна была хорошая автомастерская. Он уже представлял себе многое из того, что нужно воплотить в металле. Но пока… пока надобно было просто зарабатывать деньги — на помещение, станки, запчасти, заказ на стороне тех деталей и отливок, которые не сможет сделать сам. Ну а потом он собирался принять участие в каком-нибудь большом автопробеге. (Их в России уже проводилось немало: Санкт-Петербург — Москва, Санкт-Петербург — Варшава, Москва — Нижний Новгород, Москва — Киев, Нижний Новгород — Казань, Казань — Магнитогорск… и некоторые уже стали ежегодными. А в последнее время ходили слухи об организации грандиозного международного автопробега Париж — Берлин — Варшава — Санкт-Петербург — Москва — Казань — Магнитогорск.) Причем не только принять участие, но еще и выиграть. Ну у него же будет самый лучший в мире автомобиль — как же он может проиграть? А ежели бы кто-нибудь, сумев как-то подслушать Митяевы мысли и узнать про его тайные мечты, попытался высмеять их, Митяй, пожалуй, на него бы и не обиделся. Пусть смеется, раз дурак. Он-то уже сумел воплотить в жизнь свою первую мечту. Так с чего бы и второй не воплотиться?
И вообще, он живет в России. А в этой стране возможно все, что только пожелаешь. Главное — работать!

Глава 5

— Проходите, господа, присаживайтесь. — Я широким жестом указал на диваны, стоящие вдоль стен небольшого зала.
Здесь я обычно проводил совещание своей «группы планирования», но тогда диванов было меньше, центр зала занимал большой овальный стол, а на длинной стене висела грифельная доска с зажимами по углам для крепления листов ватмана или карт. Сейчас же стол был разобран и вынесен, а доска снята, зато число диванов увеличилось вдвое и перед ними стояли невысокие столики из карельской березы, уставленные вазами с фруктами, печеньем, медом и свежими калачами.
— Чай, кофе, — предложил я и взглянул в сторону четверых ребят из моей охраны, замерших у короткой стены с чайниками и кофейниками в руках. Типа вестовые при генерал-адмирале, недаром все в матросских форменках.
После покушения к охране свой особы я стал подходить максимально серьезно, не допуская уже никаких послаблений типа того, что привело к успеху состоявшегося покушения, пусть и частичному. Тогда я расслабился — мол, военно-морская база, закрытая территория, жандармов полно… Теперь же я ни себе, ни охране поблажек не давал. Однако беседовать с представителями искусства в присутствии охранников — потом позору не оберешься, то есть это не меньшая глупость, чем остаться с толпой в дюжину экзальтированных личностей один на один. А ну как кто издавна желает положить свою жизнь на алтарь Отечества и видит собственное предназначение в убийстве, так сказать, тирана и сатрапа? В этом времени таковых все еще хватает. Хотя наша победа в Русско-японской войне сказалась на общественном настроении весьма благотворно. Тем более что эту войну мы выиграли со-овсем не так, как, скажем, предыдущую, русско-турецкую, — без тяжелейших потерь, без перенапряжения финансовой системы и добившись, по существу, всего того, что было надобно для страны, а не сдав результаты, завоеванные кровью русских солдат и офицеров, на последовавшей за нашей победой мирной конференции. Так что террористическое движение ныне почти сошло на нет, причем без жесткой терапии военно-полевых судов, создавать которые вообще не потребовалось.
Впрочем, возможно, дело было не только в победе, а еще и в том, что маховику революции так и не дали раскрутиться. (Работать на опережение — оно ведь всегда эффективнее, чем разгребать последствия.) Или в том, что в государстве сложилась совершенно другая экономическая ситуация  и появилось куда больше возможностей самореализации в той же экономической сфере. Таких возможностей стать успешным и обеспеченным человеком, которые сейчас имелись в России, не было ни в одной другой европейской стране… Однако экзальтированные личности, по-прежнему считающие террористический акт своим звездным часом, покамест еще встречались. Правда, это были уже в основном одиночки. Уж больно жесткой оказалась ответная реакция жандармского корпуса. Из членов организаций, избравших в качестве инструмента политической борьбы террористический акт, до суда доживали считаные единицы. Остальные чаще всего «случайно гибли» при задержании. Но среди одиночек моя тушка считалась самой приоритетной целью, едва ли не более желанной, чем император. Так что я держал ухо востро…
Я окинул взглядом людей, оживленно рассаживавшихся по диванам. Нет, вряд ли здесь можно кого-то подозревать в желании положить свою жизнь на алтарь революционной борьбы. Не тот народ — манерщики, позеры. Да и несмотря на возраст и некоторое брюшко, один на один я, скорее всего, любого из них завалю. Но как говорится, береженого Бог бережет. А ну как ошибемся и таковой отыщется? Мне же позарез надобно до начала войны дожить и страну к ней сколь возможно лучше подготовить. Нет, многое уже сделано и продолжает делаться, но еще столько сделать предстоит… Так что не хрен стесняться собственной паранойи, а наоборот, оную стоит холить и лелеять. Ну как найдется супостат, пронесший на встречу револьвер? Мы ж нынешних гостей тщательно не обыскивали — так, визуальный осмотр, потому как после обыска с ними и пытаться разговаривать не стоило бы. Обидятся… А ежели истребителей тиранов окажется двое либо кто-нибудь из присутствующих собрату по ремеслу уже, так сказать, в процессе возжелает на помощь прийти? Ну, просто под влиянием душевного порыва?
Короче, сейчас мои охранники играли роль вестовых и официантов, подливая кофе и чай в подставляемые актерами, режиссерами и владельцами киноателье чашки, а я благожелательно разглядывал гостей из своего любимого кресла у короткой стены. Рядом со мной тоже застыл «официант» с чайником в руках. Ну, типа у меня личный вестовой, тем более и должность позволяет.
Когда все окончательно расселись и обзавелись чаем и кофе, я поставил свою чашку на небольшой столик у кресла и задал вопрос, с которого собирался начать разговор:
— Господа, как вы считаете, нынешний уровень развития нашего русского синематографа в достаточной мере соответствует нынешнему статусу и возможностям нашей страны?
— Ваше высочество! — тут же вскочил господин Ханжонков, энергичный предприниматель, создавший самое успешное в стране ателье по производству фильмов. — Должен вас поблагодарить за то, что вы наконец-то обратили на нас свое внимание. До сего момента высший свет относился к синематографу как… как… как к кабацкому пению! Да-да — не более! В лучшем случае некоторых из нас приглашали снимать кое-какие официальные мероприятия, а в общем и целом просто игнорировали. Я же должен вам прямо заявить, что синематограф — это искусство. Да-да, ваше высочество, совершенно особенное, техническое, но искусство! Очень похожее на театр, но в не меньшей мере и на архитектуру, живопись или оперу. Пусть это не так бросается в глаза, как схожесть синематографа с театром, тем не менее…
Ханжонков выступал долго и жарко, но я его не перебивал. Многое из того, что он говорил и что сегодня звучало откровением, я прекрасно понимал, ибо в моем времени это были уже совершенно очевидные вещи (ну кто будет спорить с тем, что кино — это искусство?). Многое казалось наивными мечтаниями, которые не имеют никакого отношения к действительности. Но я молча слушал его. До того момента, пока Александр Алексеевич не выдохся.
— Все это хорошо, господин Ханжонков, — кивнул я, когда он сел на место. — Но все это не для меня. Как вы знаете, я не занимаюсь благотворительностью…
Мое заявление привело присутствующих в шок. Они ошалело переглядывались друг с другом. Ну как же, а Общество вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей? А приют для сирот и детей нижних чинов флота, погибших при исполнении служебных обязанностей? А Благотворительное общество вспомоществования народному образованию? А Всероссийский православный попечительский совет? Что это, если не благотворительность?
Я улыбнулся:
— Вы, господа, верно, вспомнили о множестве благотворительных обществ, в которых я участвую своим капиталом? Так вот, должен вам сказать, что я не считаю участие в них благотворительностью. Благотворительность, по моему разумению, — это помощь сирым и убогим. И я сим не занимаюсь. То же, чем я занимаюсь, — это вложения, вложения в будущее. Так, например, почти четверть инженеров на моих заводах в свое время получили образование за счет Общества вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей. А приют для сирот и детей нижних чинов флота, погибших при исполнении служебных обязанностей, является лучшим поставщиком отлично подготовленных кадров как в нижние чины флота, так и в Четвертую роту Гвардейского экипажа, коя занимается моей личной охраной… И должен вам сказать, в синематограф я собираюсь сделать только и именно такие вложения. На своих условиях. А ежели они вам не понравятся — что ж, вы можете продолжать делать то, что вам нравится, и так, как вам нравится. Но на мои деньги не рассчитывайте. — Я замолчал и обвел гостей взглядом.
Все внимательно смотрели на меня.
— Итак, господа, — продолжил я после паузы, — вот что я предлагаю. Я считаю, что основных проблем у русского синематографа две. Во-первых, он до сих пор не нашел себя, не понял, чем он так уж серьезно отличается в первую очередь от театра, и эта проблема — общая для всего синематографа в целом, вне зависимости от страны. А во-вторых, наш, русский, синематограф должен понять, чем он отличается от синематографа Франции, Германии или САСШ. Решим эти две проблемы — остальное решится само собой.
Похоже, для большинства присутствующих мои выводы стали откровением. Нет, они и сами частенько горячо спорили, в чем беда того нового искусства, которым все здесь с энтузиазмом занимались, но итог у таких споров был один: в синематографе покамест мало денег. Синематограф все еще считался этакой маргинальной нишей развлечений для средненькой публики. Элита по-прежнему предпочитала ему театр и оперу и полупрезрительно кривила губы в его сторону. Плюс ко всему чрезвычайно малое количество залов для демонстрации фильмов и ценовой диктат их владельцев. Поскольку кино пока оставалось немым, владельцам залов не так уж и важна была местная продукция, они с большим удовольствием крутили импортную. Афиши так и завлекали: «Новая французская фильма!»…
Ну, насчет того, что в русском синематографе мало денег, я не возражал. Но как получить их больше? Собравшиеся, похоже, были настроены только на один способ — щедрое пожертвование. Они пришли сюда лишь для того, чтобы так или иначе очаровать, заболтать, убедить великого князя и единственного русского миллиардщика отслюнявить какую-нито сумму на создание фильмы-другой. А тут сначала заявление, что я не занимаюсь благотворительностью, затем обвинение их, творческих людей, считай элиты, в отсутствии самобытности! Да как он смеет?!
Впрочем, вслух высказывать свое возмущение никто из гостей не стал. И гневные взгляды эти «сливки» российской культуры предпочли упереть в пол, а не в меня.
Я мысленно усмехнулся и снова заговорил:
— Так вот, господа, я предлагаю вам помощь в решении этих проблем. Во-первых, я советую вам перестать тянуться в хвосте мирового синематографа и сделать смелый шаг вперед. То есть выйти за рамки обычных сюжетов. Ну что вы нынче снимаете? Либо жанровые сценки — прибытие поезда, выход императора к народу в День тезоименитства, ежегодный Зимний бал и так далее, — либо игровые фильмы-спектакли, поставленные по всем правилам театрального искусства с единством места и времени и скудными декорациями. Даже горы или там городской пейзаж у вас на дальнем плане — нарисованные! И снято все это на неподвижно установленную камеру. Между тем синематограф предоставляет игровому жанру невиданные возможности, и я не очень понимаю, зачем вы себя ограничиваете. Почему не используете такое свойство синематографа, как мобильность, возможность поставить камеру где угодно — на стене Кремля, на волжском утесе, на носу корабля, в железнодорожном вагоне — и именно это использовать как декорацию? Почему упускаете возможность снять лицо, руку, стиснувшую меч или револьвер, крупным планом? Вот так — во весь экран, как невозможно показать ни в одном театре. Причем совместив все это в одной фильме. Ведь фильму можно смонтировать.  То есть снять множество отдельных сцен, а потом склеить отдельные куски пленки так, как вам надо. — Я замолчал.
А совершенно ошеломленные гости уставились на меня, округлив глаза. Потому что — да, кинематографические приемы здесь были бесхитростными. Мне, дожившему до «Аватара», местный синематограф казался полным убожеством, но я долгое время никак не мог понять, что меня в нем напрягает (ну, кроме низкого качества изображения и слегка дерганого движения фигур на экране). И только после долгого анализа разобрался, в чем дело. Кино текущего времени находилось еще в самом начале пути, и над его создателями довлели прошлые привычки. Кино было статичным. Действие снималось из одной точки и одной камерой, даже для хроники. А игровые фильмы вообще представляли собой обычный спектакль. Еще и немой. Поэтому театр у синематографа пока выигрывал вчистую. Да в моем XXI веке всякие ток-шоу, то есть говорильни, и то снимались с нескольких точек в разных ракурсах, со всякими наездами и панорамами зала, а тут…
— Так вот, господа… — начал я, когда гости слегка оправились от культурного шока.
Мне даже было немного неловко. Я-то все это понял лишь потому, что мне было с чем сравнивать, а ведь кто-то же должен был открыть новые приемы самостоятельно, действительно совершив прорыв, да что там прорыв — подвиг , изрядно подвигнув  вперед киноискусство. И я этого кого-то сейчас попросту ограбил, отняв у него заслуженную славу первопроходца. А впрочем, бог с ним. Мне требовалось сделать наш, русский, синематограф лучшим в мире. И для этого я не собирался отказываться ни от одной возможности. Потому как знал, каким мощным инструментом должен стать этот еще находящийся в коротких штанишках вид искусства. Инструментом идеологии, инструментом завоевания превосходства, инструментом формирования ценностного аппарата. Несмотря на то что все развитые страны сейчас активно ковали «мечи», я не забывал, что в двадцатом столетии многие битвы развернутся отнюдь не на полях сражений. И что уничтожить любую, даже самую сильную и развитую державу можно, не только победив ее в войне. Обычную, «горячую», войну можно и не начинать. А вот в иной войне потери у державы будут совершенно реальные — и люди станут гибнуть, причем не меньше, чем в сражениях, и территории отторгаться, и промышленность будет разрушена похлеще, чем от ковровых бомбардировок.
— …Так вот, я предлагаю вам начать снимать фильмы по-новому не только технологически, но и… э-э… — Я запнулся, поскольку термин «идеологически» здесь и сейчас почти не использовался и потому был бы непонятен. Поэтому я заменил его на не слишком точный, но более понятный собеседникам: — И культурно. У нас с вами одна цель, даже если вы еще об этом не подозреваете. Мы с вами строим страну. Да-да, страну. Новую. Сильную и богатую. И сделать это, не убедив наших людей в том, что страна непременно будет построена, не показав им ее, невозможно. А у вас есть очень мощное средство убеждения — образность. Мы с вами можем показать все величие России в прошлом, вызовы и трудности настоящего, которые способны преодолеть и преодолевают русские люди, а также, возможно, и некий образ России будущей.
— А как же мелодрамы? — испуганно пискнула юная Сашенька Гончарова.
Я усмехнулся:
— А с мелодрамами все будет как прежде. Даже лучше. Поскольку, после того как запустится предлагаемый мною проект в области проката фильмов, денег у вас прибавится.
Присутствующие мгновенно оживились. Это им было понятно, об этом они сами часто сокрушались.
— И что же это за проект, ваше высочество? — не выдержал Чардынин.
— А вот скажите, господа, — усмехнулся я, — кого в нашей России-матушке более всего живет?
Присутствующие переглянулись, потом Ханжонков несколько недоуменно ответил:
— Ну как кого, ваше высочество, крестьян, конечно.
— А они фильмы смотрят?
— Ну… наверное… они же бывают в городе, и среди них встречаются довольно зажиточные, но… я не совсем понимаю, к чему вы…
— Во-от! — наставительно поднял я палец. — Семьдесят пять процентов населения — крестьяне, а синематограф не имеет с них почти ничего. Да и во многих провинциальных городах он покамест не представлен. Все деньги, которые крутятся в нашем синематографе, идут с пяти, от силы с семи процентов населения. А ежели включить в оборот остальные девяносто три? Даже ежели с каждого из них мы получим в пять раз менее, чем собираем с уже имеющихся зрителей, общая сумма, каковую получит российский синематограф, как минимум учетверится!
Все возбужденно загомонили, очарованные открывшимися перспективами. Люди творческих профессий обладают развитым воображением, и грядущий золотой дождь, похоже, явственно встал у них перед глазами. Потому самый главный вопрос был мне задан только спустя пять минут. Опять же Ханжонковым:
— Но, ваше высочество, как вы предполагаете взять деньги с крестьян? Они же не смогут посещать залы. У них просто нет для этого средств. Стоимость билета для подавляющего большинства совершенно неподъемна. Да и даже если произойдет чудо и владельцы залов скинут цену, крестьянин туда просто не пойдет. Крестьянин слишком консервативен и чурается всего нового…
Это он мне  будет говорить? Мне,  у кого те же самые крестьяне расхватывают грузовики как горячие пирожки? Нет, тот факт, что крестьянин консервативен, я опровергать не собирался, но это означало только одно: если хочешь заинтересовать крестьянина чем-то новым, к нему следует найти особый подход. Сами по себе новизна и революционность для крестьянина не достоинство, а скорее недостаток. Но покажи ему, в чем его выгода и довольство, помимо этой самой новизны, и его уже за уши не оттащишь…
— Что ж, если крестьянин не готов прийти к синематографу, то… — Я сделал паузу, хитро прищурился и закончил: — Значит, синематографу следует самому прийти к крестьянину. Не так ли?
Ответом мне была тишина. Никто по-прежнему ничего не понимал. Ну да я и не ждал понимания. Поэтому молча кивнул одному из вестовых-охранников, в чьих руках чайники уже почти опустели, а он, приоткрыв дверь и высунув голову в коридор, что-то негромко произнес. Спустя пару мгновений обе створки распахнулись, и в зал внесли необычную конструкцию, представлявшую собой раму из труб, на которой были закреплены синемапроектор с велосипедным приводом, сиденье для киномеханика и… патефон.
Кино-то нынче было немое, но звуковое сопровождение ему все одно требовалось. Владельцы залов для демонстрации фильмов нанимали пианистов, скрипачей, виолончелистов, а то и небольшие оркестры. Сейчас же, в этом зале, подобную функцию должен был исполнить патефон с набором пластинок. Подзаводка пружины патефона тут осуществлялась с помощью велосипедного привода — достаточно было в нужный момент подключить небольшой редуктор, и спустя несколько оборотов педалей пружина снова была взведена.
— Что это, ваше высочество? — недоуменно спросил Василий Гончаров.
— Синемапередвижка.
— Что?!
— А вы как думали? — Я встал и в сопровождении вестового-охранника подошел к высившейся в центре зала конструкции.
Остальные вестовые также слегка переместились, взяв под контроль все пространство зала, прилегающее к моей особе. Но никто не обратил на них ни малейшего внимания — все заинтересованно пялились на меня.
— Ежели в деревнях залы строить, так они действительно пустыми стоять будут. А вот это, — я мотнул головой в сторону синемапередвижки, — может показывать фильмы прямо на улице, на экране, повешенном на стену сарая или овина. А лавки сами крестьяне принесут. И никаких дополнительных расходов: и кассир, и механик, и директор, и уборщица — всё один человек. Вечером показал фильму, свернулся, потом выспался и потихоньку дотрюхал на своем возке до соседней деревни. Пока светло — развернулся, установил все, повесил экран, договорился о цене и снова показал фильму. Прикиньте экономику.
Все принялись прикидывать, и спустя пять минут кто-то озадаченно спросил:
— А дождь не помешает?
— Дождь помешает, но не сильно. — Я провел рукой по передней панели установки. — Тут есть еще один сменный объектив, так что можно крутить фильму и в каком-нибудь небольшом помещении — овине, сеннике или просто достаточно просторной избе для десятка-другого зрителей… По нашим подсчетам, принимая во внимание расходы на питание и проживание киномеханика, обихаживание лошади и так далее, одна такая установка способна за сезон, а его мы определили с мая по сентябрь, заработать минимум пятьсот рублей. Около сотни пойдет в оплату годовой аренды установки, рублей двадцать — на ее техническое обслуживание и замену износившихся деталей. Еще рублей двести — двести пятьдесят будут отложены на проживание синемамехаников в зимнее время. Остальное — на покупку картин и грампластинок для звукового сопровождения. И эти деньги будут разделены между производителями пленки, множительной фабрикой и ателье — производителями картин.
— Это всего около пятидесяти — шестидесяти рублей за сезон! — раздался разочарованный голос кого-то из быстро подсчитавших.
— С одной синемапередвижки, господа! — уточнил я, воздев палец. — А я собираюсь весной будущего года запустить по губерниям сто таких установок. Для чего в Одессе создано училище синемамехаников. И это только начало. По моему мнению, за два-три года их число должно вырасти до не менее трех-четырех тысяч. — Я в очередной раз окинул присутствующих многозначительным взглядом и неожиданно предложил: — Кстати, господа, а почему бы вам в Одессу не переехать? Солнце, море, климат — лучше не бывает! Да и съемочный сезон в тех местах куда длиннее, чем у нас, на севере.
Я сразу решил делать в Одессе наш, русский, Голливуд, которого еще даже и в САСШ не существовало. Ведь почему Голливуд так выстрелил? Очень просто — все та же пресловутая конкуренция. В одном и том же месте, в приблизительно равных условиях собралось несколько кинокомпаний. Конечно, там возникла благоприятная среда взаимообмена и развития. Этакая Силиконовая долина, но для кино. Множество фирм занимались сходной деятельностью, и любой проект, от фильма до новой киностудии, мгновенно получал доступ ко всем необходимым ресурсам. Работавшие в неудачных, разорившихся проектах профессионалы после исчезновения работодателя не были вынуждены менять профессию, для того чтобы заработать на хлеб, — они находили новые рабочие места в той же области и продолжали совершенствоваться в мастерстве. Впрочем, и настоящая Силиконовая долина там тоже неподалеку, да и построена на точно таких же принципах…
Гости снова озадаченно уставились на меня, но я не стал развивать тему, а только этак залихватски подмигнул — мол, подумайте, — после чего продолжил:
— Кстати, содержать это училище я собираюсь только года три. А уж потом — сами. Создайте какую-нибудь ассоциацию или академию синематографа — и вперед. Заодно там можно будет и другие факультеты открыть — операторов, монтажеров, а может, и еще какие — гримеров, к примеру, декораторов… Ну да сами решите… Но это только первое мое предложение.
Все тут же зашевелились. Ибо пока сказанное мною было для них жутко интересно и очень привлекательно.
— Я, господа, готов войти с вами в долю в случае создания таких фильмов, которые, по моему мнению, ныне нужны стране. Тем для них множество — наша история, святые земли русской, мужество наших воинов, наши былины и предания, наши сказки. Как вы это переработаете — ваше дело. Главное, чтобы фильмы вызывали у посмотревшего их определенные чувства — ощущение того, что он живет в стране с долгой и славной историей, гордость за эту страну, желание подставить ей плечо, а не подножку, ну и так далее. Но основной трудностью для вас будет вот что. Меня совершенно не устроит, если вы просто возьмете и тупо воплотите на экране, скажем, «Житие святого преподобного Сергия Радонежского» или сюжет великого романа «Война и мир» нашего с вами современника графа Толстого. Нет, этого мало! Я хочу, чтобы вы сделали это в первую очередь интересно ! Живо, с выдумкой, с использованием тех уникальных возможностей, которые предоставляет синематограф. Именно в этом случае я готов… нет, не финансировать создание таких фильмов, потому как откуда мне знать, что у вас там получится… а возместить вам существенную долю затрат. Впрочем… — Я на мгновение задумался. — Можно подумать и о частичном финансировании. Скажем так, ежели меня удовлетворит тема, за которую вы собираетесь взяться, я сразу вложу в производство тысячу рублей. А вот ежели мне понравится результат — я войду в долю еще девятью тысячами.
— Ну а как же с мелодрамами? — снова влезла Сашенька Гончарова.
— Сударыня, — галантно улыбнулся я, — никто не покушается на мелодрамы. Их вполне можно и даже нужно снимать на прежних условиях. И они совершенно точно будут пользоваться достойной их популярностью. А вот ежели кто из режиссеров придумает, как снять мелодраму так, чтобы она еще и на решение поставленных мною задач работала, — так он и от меня положенное получит. И кстати, хочу предложить вам еще один тип героя… — Я улыбнулся.
Эта идея давно мне покоя не давала — еще с той поры, когда я жил в своем времени и не думал никуда перемещаться. Очень мне обидно было, что американский коровий пастух стал столь известным киногероем, а один куда более интересный и значимый русский героический образ так и остался недооцененным. Я имел в виду казака. Ну посмотрите же — чудо, что за герой! И в набеги ходил, и персидских княжон похищал, и первопроходцем был каких мало. Вся Сибирь — его заслуга. И проливом, отделяющим Азию от Америки, также первыми прошли наши казаки — Дежнев и Попов, хотя назвали его в честь датчанина Витуса Беринга (впрочем, последний в те времена был русским адмиралом). И на струге, и на коне, и в партизанском отряде подвиги казак совершал. А с другой стороны — он и пахарь, и примерный семьянин, и многодетный отец. Ну столько же сюжетов вокруг него завернуть можно! Ан нет, всё на ковбоев пялимся. А те по сути кто? Да те же наши киргизы, что пасут стада, тырят друг у друга скот и разборками друг с другом занимаются…
Вот обо всем этом я гостям и рассказал. Без упоминания ковбоев, правда. Ну не было тут такого бренда, так что приведи я ковбоев в пример — только запутались бы.
В общем, встреча прошла отлично. После ее окончания весь кинематографический бомонд во главе с Ханжонковым долго поочередно тряс мою руку, возглашая при этом, что они не ожидали от меня такого тонкого понимания проблем русского синематографа, а также заверяли, что теперь все, кто имеет отношение к синематографу, испытывают ко мне самое искреннее уважение.
Проводив гостей, я поднялся к себе в кабинет и задумался. Что ж, еще один этап подготовки к будущей мировой бойне завершен. Нет, кино, естественно, значимо и само по себе, а если этим ребятам удастся еще и в достаточной мере воплотить в жизнь мои пожелания, сегодняшний разговор сработает очень мощно. Но это пока вилами по воде писано.
Творческие люди — они такие, какое у них там замыкание в голове случится, никогда точно понять невозможно. Но даже если у них нужные фильмы и не получатся — все равно беседа прошла с пользой.
Я всегда был сторонником синтетических действий, за один подход решающих сразу несколько проблем, да еще и в разных областях. Рассеянные инвестиции — это просто сжигание денег в печке, сколь бы важными и нужными они ни казались. Так что итогом данного разговора как минимум будет то, что число фильмов резко возрастет. И число мест, в которых они будут демонстрироваться, — тоже. А значит, как бы там ни сложилось с идеологией, я в ближайшее время могу сильно расширить и химическое, и оптико-механическое производства. Поскольку рынок для их продукции должен сильно вырасти. Это означало, что с началом войны у меня уже будут необходимые мощности, которые позволят быстро нарастить производство и порохов, и оптических приборов — от банальных биноклей до дальномеров и приборов артиллерийской разведки, и точной механики — от взрывателей до гироскопов и приборов управления артиллерийской и торпедной стрельбой. Ведь подготовка к войне — это не только усиление армии и накопление запасов вооружения. В условиях современной войны это в первую очередь создание резервных промышленных мощностей.
Кто-то (по-моему, Черчилль) сказал о военном производстве в большой войне так: первый год — ничего, второй — кое-что, третий — то, что надо, четвертый — все что угодно. Я же считал, что мы должны будем закончить войну максимум за три года. Больше люди просто не выдержат. А для этого жизненно необходимо, чтобы у нас уже на первый год было «кое-что».

Следующие несколько недель прошли более или менее спокойно. Ко мне дважды захаживал Ханжонков, выцыганивший у меня на переезд своего ателье в Одессу почти двадцать тысяч рублей. В общем и целом этот проект облегчил мою мошну уже на сто тысяч. Причем это было только начало, поскольку я согласился выделить ему деньги только в том случае, если он затянет туда же, в Одессу, либо поможет организовать на месте еще четыре ателье по производству фильмов, которым я также обязался выплатить подобную сумму. Мне там не нужно было одно ателье, мне нужно было несколько…
Если уж быть до конца откровенным, Александр Алексеевич меня обул. На эту сумму ателье можно было организовать с ноля, не то что перевезти. Ну да и ладно. Мужик он увлеченный и деньги совершенно точно не прогуляет, а пустит на развитие. Даст Бог, и с идеологией что-то получится. Я в этой области был не слишком Копенгаген, но имел глубокое убеждение, что нечто подобное присутствует в нашей жизни всегда, обращаем мы на это внимание или нет. То есть если брать известный пример со стаканом, в области идеологии стакан полон всегда. Просто та часть его, которая не занята жидкостью, заполнена чем-то другим, например воздухом. И это еще полбеды, поскольку воздух безвреден. Чаще случается, что вторую половину кто-нибудь наполняет намеренно, и там оказывается не воздух, а… ядовитый газ или боевое ОВ. И чем меньше мы сами наполняем стакан жидкостью, тем больше там чего-то другого. И еще — то, чем мы его наполняем, должно быть приготовлено очень аккуратно и вкусно. Иначе люди, попробовав, могут сплюнуть или вообще вылить это из стакана и запустить туда то самое боевое ОВ. Что и произошло с советской идеологией. Потому-то я решил не лезть в дебри, а оставить себе позицию простого зрителя с двумя оценками: «интересно — неинтересно». Прочим пусть занимаются те, кто считает себя компетентным в данных вопросах…
А потом секретарь доложил, что ко мне рвется управляющий палатой мер и весов, бывший профессор физики Санкт-Петербургской военно-медицинской академии и один из самых известных русских физиков Николай Егоров.
Мы с ним были довольно близко знакомы по совместной деятельности в программе еще одной благотворительной организации, которую лично я не создавал, но в работе ее активно участвовал, — Общества попечения российской науке. Мои заводы в рамках этой программы занимались поставкой в российские институты и университеты научного оборудования — от микроскопов и лабораторной посуды до ареометров, реостатов и вакуумных насосов.
— Ваше высочество! — взволнованно начал Николай Григорьевич, едва войдя в кабинет. — Я обращаюсь к вам от имени всей научной общественности! Две недели назад произошло событие чрезвычайной важности, и я прошу вас оказать помощь российской науке в немедленной организации экспедиции для изучения этого события!
В первое мгновение я слегка обалдел от такого напора, но затем благожелательно улыбнулся и указал на стул. Мне стало любопытно, что же за событие вывело господина Егорова из равновесия. Деление урана, что ль, открыли? А что, и число ученых у нас тут заметно больше, и финансирование научной работы ведется куда более щедро, чем в этом же году, но в той реальности, о которой здесь знал только я. Так что все могло быть…
— Вот! — Профессор четким движением фехтовальщика метнул мне на стол истрепанную газету.
— Что это?
— Ну как же! Семнадцатого июля в Сибири, в районе разъезда Филимоново, отмечено крайне необычное природное явление…
С минуту я слушал его с большим недоумением, а затем меня будто мешком ударило. Тунгусский метеорит! Вот черт, год, в котором он сверзился, я не знал, но то, что случилось это еще до Первой мировой войны, помнил. Так вот, похоже, это он и был. Возникает вопрос — что делать? С одной стороны, наш мир вполне себе прожил и без того, чтобы разгадать его загадку. Первая экспедиция туда вообще была отправлена, по-моему, в советское время, чуть ли не в первую пятилетку, то есть либо в конце двадцатых, либо в начале тридцатых годов. А с другой…
— Вот что, Николай Григорьевич, я вас понял. Вы правы. Не сделать попытки разгадать произошедшее мы не можем. Поэтому готовьте экспедицию.
— Я?.. — растерялся профессор.
— Ну да, а кто? Ко мне же пришли и так страстно убеждали меня вы, а не кто-то другой — вам, так сказать, и карты в руки. Тем более что на мелочи размениваться мы не станем. Экспедиция сразу будет многопрофильной. Я хочу, чтобы в нее входили физики, химики, геологи, почвоведы, географы, астрономы, энтомологи, дендрологи и так далее. Список можете продолжить. Там надо изучить всё. Полностью. Каждую веточку, букашку и камешек. Каждый след, оставленный на них этим событием.
Профессор ошалело пялился на меня. Верхом его мечтаний была обычная научная экспедиция, состоящая из него, парочки коллег помоложе, пяти-шести студентов, десятка рабочих и двух-трех десятков лошадей. С собой он планировал захватить пару приборов полегче. А тут…
— Да, вполне возможно, какие-то последствия проявятся не сразу, а спустя некоторое время — через два-три года, а может, и пять — десять лет. Так что нам надобно планировать исследования на длительный срок. — Я несколько секунд поразмыслил, а затем окончательно сразил профессора масштабом затеянного: — Кроме того, следует подумать о специальном помещении здесь, в Санкт-Петербурге, в котором будут обобщать и хранить результаты исследований. А так же, раз уж там будет околачиваться так много народу, прикинуть, какие параллельные исследования можно провести — геологические, почвоведческие, то же картографирование… Короче, жду вас через два дня с примерным планом экспедиции и с вашими соратниками, которым вы готовы поручить отдельные направления исследований.
— Но… ваше высочество… — испуганно проблеял Егоров, ошарашенный моим подходом, — я просто не успею переговорить…
Я нажал на кнопку и спустя мгновение в кабинете возник секретарь. После гибели Володи у меня сменилось несколько секретарей, но ни один полностью заменить его так и не смог. И сейчас у меня работали аж трое.
— Борис, дежурную машину в распоряжение господина Егорова. На три дня. Минимум. — Я повернулся к профессору: — Возможно, я выделю вам машину на все время подготовки экспедиции. Решим по итогам совещания через три дня… И не спорьте, — остановил я его порыв вскинутой рукой. Хотя, скорее всего, профессор собирался возразить мне отнюдь не по поводу предоставления ему машины. — Надобно действовать быстро. Я хочу, чтобы первичные образцы были собраны уже этим летом, потому как многое может быть смыто весенним паводком. Вследствие чего хотя бы часть экспедиции должна попасть на место не позднее первой недели сентября, чтобы успеть снять первичные пробы и произвести фотосъемку места происшествия. А судя по тому, что я прочитал, добираться туда придется долго. Да и с местом происшествия не все ясно. Так что надобно заложить резерв времени на поиски.
— Но… но… — Егоров все еще пребывал в шоке. — Но я не уверен, что коллеги меня поддержат. Большинство ученых считают рассказы о произошедшем не более чем вымыслом. А вы, ваше высочество… — Он удивленно покачал головой. — Вы сразу начали действовать так, будто знаете, что это действительно значимое событие…
Я чертыхнулся про себя. Вот еще и перед учеными засветился. Ну когда ж я думать-то начну?
— Николай Григорьевич, — примирительно сказал я, — давайте не будем лезть в дебри, Я уже давно размышлял над новым типом научных и исследовательских экспедиций. Назовем их комплексными. И мне нужен был некий непонятный феномен, оправдавший бы в моих глазах создание и финансирование первой такой экспедиции. Так что я, даже если мы там ничего не найдем, но просто комплексно исследуем довольно обширный край и получим опыт организации таких экспедиций, буду считать все вложения оправдавшими себя. Однако же я чую, что мы обнаружим там нечто совершенно удивительное. Вот поверьте, аж в носу свербит! — закончил я эдак простонародно, чтобы слегка сбить пафос.
Егоров покачал головой и оставил мою речь без комментариев. А после пяти минут организационных уточнений и вовсе откланялся.
Я же еще некоторое время сидел, задумчиво перекатывая карандаш, затем приказал пригласить ко мне Бурова, скорее всего уже давно ожидавшего моего приема.
Этот внезапно возникший тунгусский метеорит слегка выбил меня из колеи, поскольку все мои мысли в настоящее время занимали только две темы — максимально быстрое развитие России и подготовка ее к мировой войне. Причем именно в такой последовательности. Мне мало было просто удержаться до конца войны в выигравшей ее коалиции, мне нужно было сделать саму войну мощным инструментом технического, технологического и идеологического подъема России. Так, как это удалось в моей истории Сталину, несмотря на то что начало войны и ее первая половина были проведены им катастрофически плохо. И это при том, что к 1941-му, то есть спустя два года и полдюжины военных кампаний, проведенных вермахтом, после начала «горячей» фазы Второй мировой войны, уже можно было понять, чего ждать и к чему готовиться… Все остальное рассматривалось мною через призму того, насколько оно работало на эти две задачи. А появление профессора слегка сбило меня с этого настроя…
Буров возник у меня в кабинете как привидение.
— Привез? — без предисловий поинтересовался я.
— Так точно.
— Все подписали?
— Так точно.
— Ну тогда пошли пообщаемся.
Буров уже несколько лет пребывал в чине капитана I ранга, а с прошлого года дел у него только прибавилось, поскольку теперь он возглавлял уже всю военную разведку, а не только флотскую. Впрочем, в области армейской разведки у нас еще было поле непаханое. Нет, она существовала, причем вполне легально, все военные агенты при посольствах спокойно занимались сбором военной и промышленной информации, да и большинство офицеров, окончивших Академию Генерального штаба, также владели приемами сбора и анализа информации, но эта деятельность пока еще была слабо структурирована. И именно этим Буров сейчас в первую голову и занимался. Но некоторые проекты, запущенные уже давно на уровне нашего, так сказать, частно-государственного партнерства, мы с ним вели не один год. И как раз один из таких сейчас должен был войти в свою завершающую стадию.
Пройдя коридорами, мы с Буровым оказались в той части моего дворца, доступ в которую был максимально ограничен. Чужие здесь вообще не ходили, да и многие из своих сюда не допускались. В отличие от общепринятой ныне практики, не включавшей в зону контроля низший обслуживающий персонал, здесь этот принцип касался всех, в том числе истопников и полотеров.
Едва я шагнул внутрь, как все присутствующие без команды поднялись и вытянулись по стойке «смирно». Я на мгновение притормозил, улыбнулся и негромко произнес:
— Господа офицеры…
— Господа офицеры, — продублировал Буров как старший среди собравшихся.
Все опустились на свои места, а я прошел к отдельно стоявшему у короткой стены креслу и, присев, окинул собрание внимательным взглядом. Одиннадцать человек. Первичный отбор прошли двадцать семь. Семеро погибли, еще шестеро были отсеяны в процессе дальнейшей службы, трое сами отказались от продолжения сотрудничества. Одиннадцать ярких характеров, заметно отличающихся друг от друга. Семеро мусульман (при первичном отборе им отдавалось предпочтение), двое православных, один лютеранин, один буддист. Пять кавалеристов, двое пехотных офицеров, артиллерист, инженер, моряк и морпех. Различия можно перечислять долго, но есть и много общего. Все не слишком религиозны. Все отлично образованны.
Все в совершенстве владеют арабским. Все имеют за плечами яркую и неординарную историю жизни. Все превосходные наездники, фехтовальщики и стрелки. Все — пилоты, что придает им в глазах окружающих дополнительный романтический флер. И все имеют свой «скелет в шкафу» в виде какой-нибудь не очень приятной, а то и не очень приличной истории, которая, окажись она обнародована, может вполне себе поставить крест на их карьере или вовсе привести на нары. Но при том все — русские офицеры. И это самое главное.
— Господа, — негромко начал я, — вы все знаете, что я уже довольно давно наблюдаю за вами и время от времени принимаю участие в вашей судьбе. Вероятно, вы все гадали, отчего это я проявлял к вам такой интерес… — Я сделал паузу.
От одиннадцати взглядов, скрестившихся на мне, повеяло напряжением. Вернее, от двенадцати: Буров тоже не знал, зачем мы шесть лет назад начали отбирать молодых офицеров по озвученным мною критериям и почему продолжали держать их в своем поле зрения все эти годы, отсеивая одних и оказывая некие преференции другим. Так, например, девять из одиннадцати получили возможность покорить пятый — воздушный — океан только потому, что это по каким-то причинам понадобилось князю. Лишь двое имели возможность сделать это за свой счет.
— Итак, господа. Сегодня я расскажу вам, зачем я столь пристально следил за вами все это время и почему принимал участие в вашей судьбе. Но прежде я должен получить ответ на мой вопрос. Все вы вчера были вызваны к господину Бурову и дали ему подписку о согласии участвовать в некой операции. Тогда же вам было сказано, что вы покинете Россию, скорее всего навсегда, и ваша жизнь отныне может повернуться так, что никто из вас уже не вернется на родину. Более того, вы не только можете погибнуть там, вдали от Родины, но и никто и никогда не узнает, где и как вы погибли. И даже могилы не останется. Так вот, несмотря на то что вы все вчера уже ответили согласием, у вас была сегодняшняя ночь на обдумывание. И я хочу услышать от вас еще раз ответ на этот вопрос. Ответ, вызванный не порывом, не привычкой русского офицера преодолевать препятствия и класть свою жизнь на алтарь отечества, а итогом размышлений. Отказ я приму и более никогда вас не побеспокою. Также можете не опасаться, что этот отказ как-то отразится на вашей дальнейшей карьере, за исключением того, что я уже озвучил. Итак?
Крайний из офицеров вскочил, одернув пиджак, который сидел на нем так, будто это был китель, посмотрел мне в глаза и твердо произнес:
— Я по-прежнему согласен.
— Я согласен…
— Согласен…
Когда прозвучали все одиннадцать ответов, я с удовлетворением кивнул. Отлично. Отбор закончен. Их еще и потому не выдергивали из привычной среды, что в ней человек лучше раскрывается. Легче понять, что же он представляет собой на самом деле, каковы его предпочтения, ценностный аппарат, что он считает достойным, что — возможным, а что — абсолютно неприемлемым. Именно так были отсеяны те шестеро…
— Что ж, тогда слушайте. Вы все выбраны для того, чтобы обеспечить доминирование России в одном очень важном регионе мира — районе Персидского залива…
Все недоуменно переглянулись. В настоящее время Персидский залив не считался сколько-нибудь важным регионом. Скорее это была полная задница, дыра, нищая, вонючая и крайне малолюдная окраина. И почему я охарактеризовал ее таким образом, было совершенно непонятно.
— Да-да, господа, несмотря на то что нынче там вроде бы нет ничего, кроме нищеты, безлюдия и пустыни, на самом деле потенциально этот регион имеет огромное значение для всего мира. И от того, кто будет в нем доминировать, зависит многое. Потому что там есть то, что становится кровью нашей цивилизации. А именно — нефть.
Офицеры снова удивленно переглянулись. Нет, о том, что нефть начинает играть все более важную роль в развитии промышленности и транспорта, все они были изрядно наслышаны. В России не только корабли переходили на нефтяное топливо, но и многие паровозы уже были переведены на нефтяное отопление котлов. А уж об автомобилях да самолетах и говорить нечего. Но о том, что в такой дыре имеются запасы нефти, никто до сих пор не слышал. Обладание нефтью в настоящий момент было привилегией только двух стран — России и САСШ, так как крупномасштабная, промышленная добыча была организована лишь на территориях этих двух государств. Более нигде нефть в значимых масштабах не добывалась. А о турецкой нефти вообще никто не слышал.
— Да, господа. Она там есть, и ее много. И вам предстоит отправиться туда и сделать так, чтобы, во-первых, оттуда выдворили англичан. Во-вторых, чтобы сами англичане были уверены, что все это дело рук немцев, австрийцев, японцев, американцев — короче, кого угодно, только не наших. В-третьих, чтобы после того, как разразится большая война в Европе — а мы с вами прекрасно осознаём, что она не за горами, — все эти территории в удобный момент отделились бы от Османской империи и объявили о своей самостоятельности. Ну и в-четвертых, основной идеей этой самостоятельности должно стать их собственное развитие… — Тут я сделал многозначительную паузу и вкрадчиво закончил: — С опорой на всемерную дружескую помощь России.
Все молчали, переваривая услышанное. Никаких душевных терзаний по поводу того, что часть их деятельности затронет интересы нашего вроде как официального союзника — Великобритании, — я на лицах ребят не увидел. Что собой представляет этот монстр, все они прекрасно знали. «Англичанка гадит», и никаких других действий в отношении России она никогда не предпринимала и предпринимать не будет. Так что наш нынешний союз временен и неустойчив. Более того, скорее всего сейчас, возможно даже в эту минуту, а может, днем раньше или позже, где-то там, в британских кабинетах, идет некий разговор, подобный этому, но направленный на ослабление и ограничение влияния России. Так было раньше — столетия назад, так будет и позже. Британия превыше всего! И это есть главный постулат, перед которым меркнут все подписанные договоры и взятые на себя обязательства…
— Несмотря на то что для каждого из вас подготовлена легенда, — продолжил я спустя некоторое время, — а также на то, что каждый из вас пройдет определенную подготовку, вы, господа, отправляетесь отнюдь не для исполнения некой разведывательной миссии. Нет. Вы отправляетесь туда жить… Именно поэтому я говорю с вами столь откровенно… И жить вместе, хотя с точки зрения агентурной работы это несусветная глупость. Имя и личность агента не должен знать никто, кроме его куратора. Но вы не будете обычными агентами. Вы будете… проводниками, атаманами казачьих ватаг, первопроходцами России. И каждый из вас при необходимости должен иметь возможность обратиться к другому или другим за помощью. Хотя злоупотреблять этим я бы не стал, иначе усилится опасность вычислить, кто вы действительно такие. Большинство присутствующих здесь — мусульмане, остальные могут принять ислам. Вы также можете завести семью. Более того, я настоятельно советую вам породниться с тем или иным влиятельным родом, войти в ближний круг правителя, а лучше наследника. Я гарантирую вам, что, если обстоятельства сложатся благоприятно, все ваши отпрыски будут приняты в Пажеский корпус и при желании займут достойное место в высшем свете империи. Хотя я бы не рекомендовал, ибо это будет означать раскрытие вашей легенды и позволит связать вас с Россией. Но если понадобится — пусть. Я не обещаю одарить вас богатством, но если вы окажетесь упорны и успешны, оно мимо вас не пройдет. Нефть — дело прибыльное, а в будущем прибыль только увеличится. И я обещаю, что вы получите достойную долю от этой прибыли. Но все зависит от вас. Будьте смелы, упорны и стойки. И Россия скажет вам спасибо…
Когда последний из офицеров, которым предстояло перед отправлением к месту будущей деятельности пройти полугодовой курс интенсивной подготовки, покинул зал, я еще некоторое время сидел в кресле, задумчиво глядя им вслед и размышляя, не слишком ли я поторопился. Война еще не началась, а я уже планирую и перекраиваю послевоенный мир… А впрочем, может, все проблемы Российской империи заключались в первую очередь в том, что она умела побеждать, но у нее не часто получалось охранить эти победы и воспользоваться их итогами? Причем охранить зачастую именно от тех, кто вроде бы считался ее союзником… Возможно, теперь будет по-другому. Ну а если и нет… что ж, я всегда предпочитал жалеть о том, что рискнул, попробовал — и не получилось, нежели о том, что мог, но не рискнул даже попробовать.

Глава 6

— Господин подполковник, штабс-капитан Дажнев для дальнейшего прохождения службы прибыл!
Сидевший за столом сухощавый подполковник поднял на Дажнева взгляд и, усмехнувшись, махнул рукой:
— Не тянитесь так, штабс-капитан, я всего лишь дежурный по роте.
Дажнев ошарашенно уставился на подполковника:
— По к-какой роте?
— По Четвертой, — продолжая усмехаться, сообщил подполковник. А затем весело поинтересовался: — Так вам что, не разъяснили, что такое «пробная офицерская часть»?
— Ну… нет, — потерянно мотнул головой Дажнев. — То есть… да нет, никто ничего не объяснял. Я год был с ротой в командировке, на Колыме. Диких старателей гоняли. А приехал — и как снег на голову. Роту на расформирование — сроки службы-то сократили, так что у меня три четверти бойцов, как оказалось, давно уже дома должны были быть. Самому — предписание в зубы и сюда. Никто ничего не объяснил, — повторил он. — Я сам думал, что…
— Что? — поднял бровь подполковник. — Мы тут, знаете ли, разные версии коллекционируем. Ну, кому что в голову пришло. Такие, знаете, перлы некоторые выдают… — Он хмыкнул, как видно что-то припомнив. — Так что вы подумали?
— Да ничего, собственно, — пожал плечами Дажнев. — Думал, это часть, где в командирах лучшие офицеры с боевым опытом.
— Маньчжурец? — заинтересованно уточнил подполковник.
— Да, — кивнул штабс-капитан.
— Фон Корф Андрей Андреевич, Второй уссурийский, — представился подполковник, протягивая руку. — Одно вы угадали — маньчжурцев здесь много.
— Дажнев Георгий Янович, — щелкнул каблуками штабс-капитан. — Тамбовский пехотный. — И, вздохнув, добавил: — Был.
— Не расстраивайтесь, штабс-капитан, — мягко произнес подполковник, — тут таких «погорельцев», как вы, почитай три четверти.
— А почему «погорельцев»? — удивился Дажнев.
— А как нас еще называть, коль мы без кола да без двора? — усмехнулся подошедший мужчина с погонами капитана. — От многих полков-то хорошо если по батальону осталось, а то и вообще несколько рот. Да и в тех всей службы теперь только караулы нести да казармы ремонтировать, прочее — вольные работы. — Тут в его голосе прорезались злые нотки: — Да и те, где полный комплект личного состава, — разве полки? С этим сроком службы в один год разве солдата подготовишь? И подготовки той — пятнадцать недель всего. А потом лопату в руки — и пахать. Не воинские части, а инвалидные команды. Сделали из армии невесть что, уроды!
Штабс-капитан молча наклонил голову, соглашаясь с незнакомцем, а тот, опомнившись, коротко поклонился в ответ:
— Капитан Мерер…
Но продолжить филиппику ему не дал подполковник.
— Остыньте, Михаил Маркович, — мягко произнес он, и капитан только скрипнул зубами, после чего повернулся и молча отошел. Но не далеко.
— Ладно, Георгий Янович, — обратился фон Корф к Дажневу, — идемте, покажу вам вашу койку. Кинете вещи, а уж там и наверх поднимемся, в штаб.
— Койку? — удивился штабс-капитан. — Я, знаете ли, думал квартиру снять в городке. — Он смущенно улыбнулся. — Нам после Колымы хорошую премию выдали. От Колымских золотых приисков…
Стоявший в двух шагах капитан Мерер зло рассмеялся:
— Квартиру? В городке? Забудьте. Вы теперь знаете кто? Ря-до-вой! И место ваше вот здесь — в казарме.
— Но… как это?
— А вот так, — мягко усмехнулся подполковник. — Пробная офицерская часть означает именно то, что означает. Что это часть. Что она пробная. И что все в ней — от рядовых стрелков до командира — офицеры. Даже унтеров нет. Так что идемте за мной…

Весь следующий день штабс-капитан Дажнев был предоставлен самому себе. К его удивлению, многие об этой «пробной офицерской части» неплохо знали еще до того, как сами сюда попали, и потому пересказывали друг другу жуткие истории о том, что тут начнется вот буквально завтра. Ибо три первые такие «пробные офицерские части» были организованы еще год с лишним назад, и все здешние командиры, начиная с отделенных, уже прошли через них. Но на расспросы Дажнева командиры — вот сволочи! — никак не реагировали, а просто молчали и улыбались эдак предвкушающе…
Впрочем, первую половину дня он провел в хлопотах — офицеру-рядовому здесь было положено некоторое дополнительное довольствие, по большей части вещевое, ну и на учет встать надо было. Так что с утра, бросив вещи под койку, Дажнев представился в канцелярии, взял предписание на получение «нового пробного образца формы и снаряжения», сходил за ними на склад, а затем почти час разбирался со странной конструкцией из толстых брезентовых ремней и пряжек, явно изготовленных методом холодной вырубки (уж на такое он насмотрелся), а потом завороненных. «Сбруя», как обозвал ее подошедший фон Корф, отделенный командир Дажнева, неожиданно оказалась очень удобной и после подгонки легла на плечи, спину и живот, будто на него пошитая. Хотя будет ли она настолько же удобной «в поле», надо еще проверить. Ну да недаром же это называется «пробный образец снаряжения» — проверим. Что же касается «пробного образца формы», то он отличался от обычного только расцветкой, более короткой гимнастеркой да парой дополнительных карманов.
Как выяснилось, из-за командировки Дажнев прибыл одним из последних. Уже на следующее утро их вывели на плац и, построив в четыре шеренги, объявили, что основной целью создания подобных частей является внедрение в жизнь российской армии новой практики организации занятий и подготовки личного состава, а также подразделений и частей. Вещавший перед строем генерал Кондратенко, отличившийся энергичными действиями против инкоусского десанта, призвал их не только механически исполнять все требования назначенных командиров, но и «подойти к занятиям творчески». Потому как ему и всей группе, осуществляющей реформы в Российской армии, очень важно мнение «практиков».
Потом им скомандовали «нале-во, шагом марш» и вернули в казармы. Там офицерам-рядовым были официально представлены их отделенные, взводные и ротные командиры, которые уже прошли предстоявшее «новобранцам» в одной из трех «пробных офицерских частей».
А дальше начался ад…

Первые три месяца штабс-капитан Дажнев провел в каком-то полубреду. Сил вечером хватало только на то, чтобы рухнуть на койку и забыться тяжелым сном. А утром поднять его с койки способен был лишь отчаянный крик дневального. Подъем в этой части был в пять утра, причем осуществлялся он даже не так, как в училище (которое многие присутствующие здесь уже успели забыть, поскольку на рядовых и унтер-офицерских должностях пребывали офицеры в чинах от поручиков до подполковников), а молниеносно. Люди буквально взлетали с коек. После чего все начинали… бегать.
Вот так, с подъема и до отбоя в двадцать три часа — всё бегом. Общая физическая зарядка, первоначально являвшаяся легкой пятнадцатиминутной разминкой, уже через три месяца превратилась в часовую тренировку, включающую в себя непременный марш-бросок на три версты и преодоление специально устроенной двухсотметровой полосы с различными препятствиями, после которой следовали либо «казачьи ухватки» — лет десять как ставший довольно популярным вид рукопашной борьбы, — либо фехтование на штыках.
Далее завтрак, потом занятия — во-первых, изучение оружия, ибо многие офицеры были чрезвычайно слабо знакомы с пулеметами (как со станковым Максима, так и с переносным конструкции Мосина-Федорова) и с пистолетами-карабинами «Маузер К96». Про последние почти все слышали, но дело с ними мало кто имел. Когда они только появились, их стоимость доходила до пяти тысяч немецких марок, но после начала их производства в России, на заводе великого князя, она снизилась до сорока рублей. Что, впрочем, для господ младших офицеров тоже было неоправданно дорого. Раньше. После повышения содержания — почему бы и нет. Ведь хорош пистолет-то. Вернее, пистолет-карабин. И патрон мощный. Не винтовочный, конечно, но саженей со ста по ростовой фигуре уже можно бить с серьезными шансами на поражение. С приставным прикладом, правда. Зато пока не кончится магазин, можно не отвлекаться на перезаряжание. А самый большой магазин снаряжается аж двумя десятками патронов. Так что можно и прикупить. Освоим…
Во-вторых, стрельбы. Новые упражнения: стрельба лежа, стоя, с колена, во время коротких остановок, после перебежки и переползания, из-за укрытия, на предельную дальность, по атакующей цели. И прочая, прочая, прочая…
В-третьих, метание ручных бомб. Вот совершенно новое оружие — и какое простое! Но очень полезное.
Опять же тактика. Наступление перекатом, обход, охват, причем, если ранее считалось, что для обхода необходимы силы в размере не менее роты, а лучше нескольких, здесь они осуществляли это даже и отделением, при поддержке пулемета, конечно… Переползание по-пластунски, отход вдругорядь, устройство засад. Особенности пулеметных засад и совместных стрелково-пулеметных, а также артиллерийско-стрелково-пулеметных.
Инженерное оборудование позиций. Никаких люнетов — только окопы, траншеи и ранее незнакомые древоземляные огневые позиции.
А главное — марши, марши, марши… Столько, сколько штабс-капитан Дажнев бегал, ходил, ползал и брел вброд тут, он не бегал, не ходил и не ползал за все время службы.
Занятия были организованы тоже по-новому. После зарядки и завтрака сразу уходили в поле, теорию и практику осваивали только там. Обедали, как правило, там же, в поле. Кормили от пуза, но довольно просто, можно сказать, по-солдатски: щи с мясом, каша с салом, чай с сахаром или вареньем, хлеб, летом свежие овощи, зимой лук, чеснок, квашеная капуста с моченой клюквой. Обед готовился на полевой кухне сразу на роту. Впрочем, если учебная задача предусматривала действия в составе малого подразделения — взвода или отделения, выдавали сухпай: сухари, консервы, мед… но особенно интересным в нем была лапша, которую достаточно было залить кипятком, и через три минуты уже можно было хлебать наваристый супчик. Ну, или кажущийся таковым. А еще была странная сухая орехово-ягодно-мясная смесь, именуемая незнакомым словом «пеммикан». Ее можно было и просто жевать, и использовать как суповую основу.
После обеда опять занятия, до вечера. То же самое плюс штыковой бой и все те же «казачьи ухватки».
На самом деле этот вид борьбы существовал давно. Испокон веку шла про казачьих пластунов слава, что беспримерно ловки они в своих поисках и способны под носом у вражеских солдат так скрутить «языка», что он не то что сопротивляться, а и пикнуть не сможет. Но только около десяти лет назад нашелся человек, который собрал все эти ухватки, систематизировал их, объединил в группы приемов, записал за старыми казаками, как они учат молодежь, — и в итоге разработал правила состязаний. Кто этот человек, здесь не знали. Ходили слухи, что он служит в Четвертой роте Гвардейского флотского экипажа, под рукой дяди императора, генерал-адмирала и нынешнего военного министра, но этим слухам никто не верил. Потому что все здесь были убеждены, что ничего хорошего из самодурьей головы великого князя Алексея Александровича изойти не может. Это ж надо, чего он творит с армией! И с какой? С армией-победительницей! Да еще никогда русские не громили врага с таким соотношением своих и чужих потерь. Последняя турецкая война обошлась куда дороже — ой сколько народу полегло… А тут — тьфу! И вот на тебе, такая напасть. Сокращение. Переформирование. Реформы.
Новобранцы сведены в отдельные роты, в коих только и ведется более-менее сносная боевая подготовка. В прочих — не более одной недели в два месяца. Ну а остальное время солдаты строят. Всё — казармы, бани, склады, мастерские и так далее. Вернее, половина строит, а вторая трудится на вольных работах — кто на земле, у помещика или какого простого поселенца, кто в мастерских, кто на заводе, кто грузчиками в порту… А на заработанные ими деньги покупают кирпич, дикий камень, стекло, известь, черепицу, и все это идет на стройки.
Нет, стройки — они, конечно, тоже дело нужное. А то многие солдатские казармы так построены, что народ в них мрет, как во время войны в полевых лагерях. И сквозняки там гуляют, и промерзают они, и полы настелены так, что доски уже давно сгнили и, чтобы не сломать ногу, ежели ночью «до ветру» встать приспичит, надо еще постараться. Но это же все-таки армия, а не строительная артель. Стыдно-с…
К тому же офицеров из «строительных рот» начали забирать вот в такие «пробные офицерские части». И не пойти нельзя — сокращение-с, мигом за ворота выставят. А за ворота не хочется, потому как содержание офицерам уже повысили. Пока немного, всего на десятую часть. Но говорят, это только начало. Мол, содержание будет расти на десятую часть каждый год в течение четырех лет, до 1910-го, а уж там сразу скакнет на пятую часть, что в сумме за пять лет обещает прирост дохода аж на три четверти. Это делало даже поручика весьма состоятельным человеком, а полковника — так и вообще богачом. Но только в том случае, если они смогут выдержать все издевательства военной реформы…
А вот в то, что подобное можно выдержать, многие уже не особенно верили. Нет, поначалу-то, когда вышло предписание остановить боевую подготовку для всех, кроме солдат свежего призыва, а старослужащих задействовать на вольных работах и строительстве, военные поудивлялись, но большинство даже и порадовались таким указаниям. Ибо многие части действительно ютились в таких жутких условиях, что мама не горюй. А поскольку это сулило не утяжеление, а облегчение службы, все тут же нашли тому оправдание. Мол, русская армия всем вокруг и себе лично уже доказала, что она хороша — ну вот только что, на прошедшей войне, — так что теперь настал момент заняться другими проблемами и сделать так, чтобы эта самая победоносная армия могла в мирное время жить в нормальных бытовых условиях. Просто удивительно, как человек способен извернуться и найти оправдание тому, что ему нравится…
В общем, к стремлению нового военного министра вот так, коренным образом, с наскока, решить вопрос с размещением войск поначалу отнеслись вполне одобрительно. Уж коли десятилетиями эта проблема решалась ни шатко ни валко, так, может, удастся ее решить этакой кавалерийской атакой… Опять же и содержание добавили, и с распределением личного состава по вольным и строительным работам пребывание в части большинства офицеров тоже лишилось смысла: на рабочих местах вполне справлялись унтера, а в пустых расположениях делать было нечего. Так что господа офицеры установили промеж собой нечто вроде дежурств, определив график, когда кому пребывать в батальоне, и занялись иными делами. Служба идет, пенсия близится — чего еще надо?
Подобные настроения господствовали около года, за это время было отремонтировано большинство уже имеющихся казарм, складов, прочих помещений и начато строительство новых. А также посажено около трех сотен человек — от интендантов разного уровня до строевых офицеров — за воровство денег, заработанных солдатами на вольных работах. Причем расследование и суд проводились во всех двенадцати военных округах одновременно и молниеносно. В ноябре все началось, а в декабре уже состоялись суды.
Поразительно, но жандармы оказались в курсе большинства вариантов используемых махинаций. Впрочем, ходили слухи, что дело было не столько в жандармах, сколько в неких людях, вывезенных новым военным министром аж из самого Трансвааля, которые так наловчились там выискивать неучтенное и недосданное золото, что могли найти любую копейку с закрытыми глазами. Некоторые даже утверждали, что это были черные зулусские колдуны, спасенные великим князем от англичан. Подобно тунгусским шаманам, зулусы, дескать, могли разговаривать с духами, а уж от духов-то никаких тайных дел иметь невозможно.
Так это было или не так и кто действительно сумел поймать воров за руку, не выяснилось, однако едва было объявлено, что группы полицейских и жандармов, расследовавшие эти махинации, приступают к широкомасштабной проверке прочих частей, остатки денег на полковых счетах, на уровне коих и шло основное распределение заработанных денег, к концу года внезапно подскочили аж в четыре раза. И из военного министерства пришло указание начать во всех частях оборудование жилых помещений системами центрального отопления, кое требовалось завершить не позднее чем за три года.
Нет, оно, конечно, дело было разумное. В особо холодное время ротам приходилось выделять в истопники до четверти наличного состава, а покупка дров была едва ли не самой крупной статьей расходов для частей, дислоцированных в столицах или крупных городах. Но настроения в отношении военного министра мало-помалу начали меняться. Ибо истинной причиной этого распоряжения, как стало понятно всем вокруг, были отнюдь не эти соображения. Ну ясно же, что его высочество, господин военный министр и владелец огромных заводов, изготавливающих ну просто всё — от иголок до крупнокалиберных орудий, — решил поправить свои изрядно пошатнувшиеся дела. Ну а иначе зачем ему это потребовалось? Забота о солдатах? Да не смешите! Ну какая забота о солдатах может быть у такого  человека — где он и где солдаты?.. Экономия военного бюджета страны? Да какая там экономия, батенька? Копейки. К тому же экономия-то появится лет через десять. А до того один расход будет. Это ж надобно котельную построить, котлы установить, батареи, трубы проложить. Ну ладно, котельную могут и солдаты построить, а за все остальное — от дымовой трубы до котла и батарей отопления — платить придется. Вот на этом-то господин военный министр и заработает. Вон у него заводы какие, чего там только ни делают. А ежели даже и не с его заводов оборудование для котельных пойдет, то великий князь все равно своего не упустит — взятками возьмет. От кого, от кого, да от тех, кто эти котлы и батареи ставить будет! Ну мы же с вами разумные люди и понимаем, как устроена эта жизнь: каждый в первую очередь заботится о своем кармане… Ну и что, что миллиардерщик? Лишняя копейка — она и миллиардерщику не помеха. Да и больше вам скажу, батенька, ежели б его высочество каждую копейку себе в карман не тянул — хрен бы он миллиардерщиком стал. Потому как честным путем такие деньжищи заработать нипочем невозможно…
Кстати, именно в тот момент и появились первые слухи о некой «пробной офицерской части», куда «закатали» аж четыре с лишним тысячи офицеров и начали гонять их как Сидоровых коз. Похлеще, чем когда-то в училищах. Тем же, кто отказался туда идти или, уже будучи в этой «пробной офицерской части», не согласился подчиняться ее издевательским порядкам, грозили снятие погон и отправка на гражданку без пенсии, без права на ношение военной формы, что было еще унизительнее, чем лишение пенсии, и с волчьей характеристикой. Мол, уже появились такие офицеры, то есть бывшие офицеры, и вот они-то и рассказывают жуткие вещи о творящемся там. Но поскольку в это время слухов ходило множество, на них не обратили особого внимания. Так, очередная страшилка, подтверждающая беспримерную тупость нового военного министра…
Однако на следующий год выяснилось, что это не страшилка, а реально существующая часть. И что самые жуткие слухи про нее оказались самой что ни на есть настоящей правдой. Вот только не всей. Во-первых, таких частей было целых три. Во-вторых, про тех, кто прошел одну из них, рассказывали, что каждый умудрился за год расстрелять столько патронов, сколько за это время расстреливает целая рота. Причем не только из штатного офицерского нагана или обычной «мосинки», но и из широко используемого в этих частях для вооружения унтер-офицеров и офицеров немецкого пистолета-карабина «Маузер К96», и из станковых пулеметов Максима и переносных пулеметов Мосина-Федорова. Вследствие чего большинство выучились так, что способны были сбить муху на лету. В-третьих, фехтовать на штыках с выходцами из этих частей тоже не стоит: порвут-с и не заметят. В-четвертых, каждый из них мог пробежать с полсотни верст, да не просто так, а волоча на горбу, кроме оружия, еще и под два пуда груза, после чего вступить в бой. Ну и так далее…
Еще ходили слухи, что их готовят так же, как легендарных морпехов, слава о которых после отгремевшей войны шла просто жуткая. И что первыми инструкторами у них были те самые морпехи…
И народ заволновался. За два прошедших года господа офицеры привыкли не только к ежегодному повышению содержания, но и к спокойной и куда более беззаботной жизни. А тут вот оно как поворачивается-то… Нет, конечно, стать таким вот страшным и все умеющим бойцом весьма лестно, но ежели для этого надобно страшные муки и унижения претерпеть, то чур меня, чур. Офицеру до  лжно командовать и распоряжаться, ну и, конечно, когда время придет, жизнь свою за Родину и царя-батюшку положить. С этим никто не спорил. Но вот бегать, груз на горбе таскать, регулярно по морде получать в учебных целях и все такое прочее, что про эти «пробные офицерские части» рассказывают, — уж увольте. Это к солдатикам. А к офицеру отношение должно быть соответствующим. Согласно Табели о рангах. Поэтому поток петиций из войск и от заслуженных ветеранов, умоляющих государя «остановить разрушение армии», резко скакнул в объеме. Едва ли не на порядок… Нет, их и раньше было немало. И писались в них вполне правдивые вещи.
О полном прекращении боевой подготовки в частях и соединениях. О «людском истощении» большинства частей из-за сокращения срока службы личного состава. О превращении практически всех нижних чинов в плотников, столяров, каменщиков, кровельщиков, грузчиков, батраков на полях, конюхов, стропальщиков… короче, в кого угодно, только не в солдат. О том, что армии у России в настоящий момент просто не существует и, случись что, страна может рассчитывать только на ополченцев, а оные лишь числятся в ополчении, но никакой подготовки не проходят. Престиж же офицерской службы держится лишь на повышении содержания, и если бы не оно, офицеры просто разбежались бы из армии…
Все это было правдой. Но теперь Личную Его Императорского Величества канцелярию петициями просто завалили. Писали все. В том числе и те, кого ранее вполне удовлетворяла жизнь, при которой весь личный состав был распихан по вольным работам и потому офицеры могли появляться в полку раз в несколько дней, а то и недель. Они громогласно возмущались тем, что офицеров, дворян, гоняют, по слухам, как вчерашних крестьян, только надевших серую шинельку. Они кричали о немыслимом падении престижа русского офицерства. О попрании тысячелетних устоев. Об уже замаячившей на горизонте гибели государства… Но император молчал. А на следующий год число пробных офицерских частей возросло до двенадцати. По одной в каждом военном округе…

Спустя четыре месяца после начала обучения штабс-капитан Дажнев внезапно поймал себя на том, что уже не падает камнем на койку после команды «отбой», а порой даже засиживается с товарищами по роте в «курилке», где уже почти никто не курил, поскольку с их нагрузками это было сродни изощренному изуверству, осуществляемому к тому же по отношению к себе самому. Разговоры в «курилке» велись обо всем — от жен и невест (а большинство оказались людьми женатыми) до своей бывшей службы и нынешних порядков. И как-то незаметно выяснилось, что эти четыре месяца довольно сильно перевернули у большинства мозги. Даже среди «маньчжурцев», имевших боевой опыт и заслуженно гордящихся тем, как они «побили японца», и то время от времени проскакивали мысли типа: «Эх, надобно было их под Инкоу глубоким охватом брать, роты хватило бы, ну, с парой пулеметов, конечно!» или «Нам бы тогда на Ялу пару отделений с „переносными“ на тот островок перекинуть — они б вообще за наш берег не зацепились!». А уж разговоры о том, как и чему учить солдата, вернее, как надобно  учить солдата, просто не прекращались. На своей шкуре поняв и почувствовав, на что способен нормально (по их теперешним меркам) обученный солдат, в роли каковых они сами здесь выступали, все сошлись на том, что одна рота, выученная по здешним порядкам, стоит едва ли не батальона, подготовленного «как прежде». А если ее еще и вооружить по местным, а не по штатным нормам…
Так что первая докладная, которая родилась в роте среди нынешних «солдат» чином от поручика до подполковника, была посвящена требованию пересмотра штатов. С тем чтобы «переносной» пулемет Мосина-Федорова непременно появился как минимум в каждом взводе. Нет, лучше бы, конечно, по паре-тройке на взвод, да и «максим» в придачу, но на это никто не рассчитывал. Положение дел с финансированием армии и отношение к этому вопросу всесильного Витте представляли себе все. И то чудо было, что начали поднимать денежное содержание. Впрочем, кое-кто уже стал догадываться, что это «чудо» имело конкретные имя и фамилию, причем последняя совпадала с фамилией государя-императора.
А потом пошло-поехало. Следующая докладная была о том, что нормы расхода патронов на стрелковую подготовку необходимо увеличить. Нет, на то количество патронов, которое уходило на стрельбах здесь, в «пробной офицерской части», никто и не рассчитывал, но всем было ясно: того, что выделяется для армии, абсолютно недостаточно. Потому с неделю посудили-порядили, припомнили, какие «рекрута  » (как еще по-старому называли пополнение нижних чинов, хотя рекрутский набор был отменен уже очень давно) приходят на службу, подумали, как и с помощью каких упражнений можно подтянуть солдата хотя бы к нижнему уровню того, чему они сами научились, — и составили бумагу.
Затем кто-то подал докладную об изменении формы каски. С сим предметом они также познакомились именно здесь и поначалу не одобрили: голове тяжело, да и с чего бы это русскому офицеру «труса праздновать». Но старшие товарищи привели статистику ранений и гибели солдат и офицеров от попаданий пуль в голову по итогам недавно закончившейся Русско-японской войны, и после этого заткнулись самые громогласные. Уж очень все было убедительно… Далее — о добавлении на «сбрую» дополнительного кармана для перевязочного пакета, который оказалось удобнее таскать именно на ней, а не в нарукавном кармане гимнастерки. После чего докладные пошли потоком, потому как все убедились, что начальство на них реагирует довольно быстро — те же дополнительные карманы на «сбруях» появились уже через две недели. По три в каждом отделении. С указанием, чтобы бойцы походили в них не менее недели, меняясь друг с другом, а потом высказали свое мнение о том, как удобнее — по-старому, в нарукавном кармане, по-новому или как-то еще.
В общем, месяцев через пять отношение к «издевательству, придуманному великосветским жуиром, решившим поиграться в солдатики», изменилось коренным образом. Стало ясно, что через такие части надобно прогнать всех армейских офицеров без исключения — очень способствует лучшему пониманию того, как нужно учить солдата и как лучше бить врага. Да и другие выгоды имеются. Эвон подполковник Полушко-то как похудел — пуда полтора, а то и два сбросил, а поручик Шабловский, по внешности и манерам напоминавший кисейную барышню, окреп, в плечах раздался и ныне просто богатырем выглядит. А уж мозги-то как прочищает…
Фон Корф, первые два-три месяца старавшийся держать дистанцию со своими временными подчиненными и гасивший возмущение словами: «Мы выдержали — и вы выдержите. Чем вы хуже-то? Такие же русские офицеры», — только посмеивался. А потом разъяснил, что основной целью того, что их так гоняли, и была вот эта самая «прочистка мозгов». Освоение незнакомого оружия, новой тактики и всего остального можно было бы осуществить и другим способом. Будь на то их собственное желание. А вот его-то как раз и не было. Ну как же: русская армия — славная победительница! Виват, ура и так далее! Срок же обучения в «пробной офицерской части» был спланирован таким образом, чтобы успела завершиться «прочистка мозгов» и оформилось новое видение того, как и к чему надобно русскую армию готовить. Ну и чтобы наработать у офицеров новые методики обучения.
— Наши первые «пробные офицерские части», господа, — делился со своими временными подчиненными фон Корф, — действовали десять месяцев. Пока мы поняли, что и как делать, чему и как учить, столько потов сошло… Затем был месяц на обмен опытом, потом отпуска, и ровно через год начали набирать вас. Вас планировалось гонять месяцев восемь, но то ли у нас опыта появилось побольше, чай сами через все прошли, то ли наш русский офицер оказался куда лучше подготовлен, чем нам ранее казалось, но ваше обучение решено завершить через шесть месяцев. Потом опять же месяц на обмен опытом, отпуска и ровно через восемь месяцев начнем формировать уже по четыре «пробные офицерские части» в каждом округе. В этих частях вам, господа, предстоит стать отделенными и взводными командирами. Ну, как мы у вас.
— А еще через восемь месяцев — шестнадцать! — подхватил кто-то.
— Через шесть, — поправил фон Корф. — Думаю, делать обмен опытом через каждые полгода более не требуется. С основным мы определились, а ежели кто еще чего полезное придумает — подадите докладную. Сами видите, реакция на них быстрая, под сукно никто не кладет. Так что сначала четыре, затем, через полгода, шестнадцать, еще один обмен опытом, отпуска, а потом…
— Шестьдесят четыре!
— Нет, — усмехнулся фон Корф, — потом «пробные офицерские части» просто исчезнут. Зато появятся «пробные соединения». То есть дивизии, через которые вы — да-да, уже вы, господа, — прогоните весь унтер-офицерский состав. И понадобится на это, по нашим прикидкам, опять месяцев десять, а то и больше. Потому как у унтер-офицерского состава уровень образования, сами знаете, гораздо ниже вашего. Как раз к тому моменту появится и достаточно нового оружия и снаряжения. Для обучения достаточно, господа, только для обучения. Полностью вооружить по новым нормам, в создании которых все вы приняли такое активное участие, за что вам огромная благодарность и от генерала Кондратенко, и от его высочества, хотя бы полки первой очереди планируется не ранее двенадцатого года. После чего начнем накопление мобилизационных запасов… Ну так вот после «прогонки» унтеров и начнем, господа, помолясь, делать нормальную армию.
— Нормальную? — хмыкнул поручик Шабловский. — Да такой армии, которую мы сможем сделать, более ни у кого не будет! Нам же после этого не только всякие там австриячешки и турки на один зуб будут — мы и пруссакам так дать сможем, что только клочки по закоулочкам полетят.
— Эк вы, поручик, раздухарились, — покачал головой подполковник Полушко. — А я вот чего опасаюсь, господа. Не дадут нам такую армию создать, не дадут… У тех же австрияков и пруссаков ведь и разведка своя имеется. И смею вам заметить, очень неплохая. А союзнички-то и сейчас уже рылом водят, а уж на следующем такте, когда мы по четыре такие части в округе развернем, непременно своих наблюдателей пришлют. А мы им, господа, в такой силе никак не нужны. Им надобно, чтобы мы пушечным мясом были, а не сами в силу вошли.
После этих слов офицеры выжидательно уставились на фон Корфа. Все знали, что обязанности отделенного «пробной офицерской части» он исполняет временно, а на самом деле является офицером Генерального штаба и членом группы по военной реформе.
Подполковник усмехнулся:
— Все может быть, господа, все может быть. Но я не думаю, что все так страшно. Во всяком случае, пока. Слухи-то о наших «пробных офицерских частях», конечно, идут. Но… разные. Сами вспомните, какими эти части представлялись вам до того, как вы сюда попали. Да и в первые месяцы тоже. А что о них понарассказывают те пятьдесят три человека, отчисленных в процессе обучения и, соответственно, уволенных из армии? Неужто что-нибудь хорошее? То-то же. А сколько всего журналисты напишут — и о наших частях, и о том, что в линейных творится? Там же сплошной развал и ужас, сами знаете. А вспомните, какие кляузы государю потоком идут на господина военного министра, великого князя Алексея Александровича. Да кто-то и сам писал, верно?
Судя по смущенным взглядам некоторых офицеров, таковые здесь были.
— Вот так-то. Поэтому годика два, надеюсь, у нас еще есть. А уж там не так сложно будет. Я ведь вот на что хочу ваше внимание обратить. Вспомните, сколько ранее отводилось времени на начальную подготовку солдата. Четыре месяца? А за сколько вы сможете подготовить солдата на том же уровне, используя новые приемы и методики обучения? — Подполковник замолчал и обвел присутствующих вопросительным взглядом, остановив его на штабс-капитане Дажневе.
— Ну… недели за четыре, максимум пять, — ответил тот.
— А на полное мобилизационное развертывание нашей армии отводится целых семьдесят дней, сиречь десять недель. И опять же из офицерского корпуса у нас на данный момент уволено всего около семисот человек. Даже если к концу реформы их окажется семь тысяч, это будет неприятно, но не катастрофично. А среди унтеров уволенных пока и вовсе нет. То есть командный костяк мы сохранили, а часть его и значительно улучшили. — Подполковник вновь обвел веселым взглядом офицеров, и большинство из них заулыбались в ответ. — Во-от, — продолжил фон Корф, — и даст Бог, улучшим еще больше. Так что пока у нас потери в численности только по рядовому составу. И положение в этой области сейчас, конечно, не очень. Но нам нужен еще один год — и все офицеры будут способны провести начальную подготовку солдата за половину срока мобилизации. То есть, получив некий «провал» в военных возможностях государства, в течение прошедших двух и одного будущего года мы выходим практически на тот же имевшийся у нас уровень. Некое падение качества нижних чинов вследствие отсутствия у них опыта ротных и батальонных учений, кои в наибольшей степени влияют на подготовку нижних чинов, поскольку полковые, дивизионные и корпусные, как вы сами знаете, в первую голову назначены на обучение командиров, мы, по нашим расчетам, компенсируем лучшей подготовкой командиров. А уже через два года получим куда лучшую армию, чем могли бы иметь к тому моменту, если бы оставили все как есть. Да и даже если бы реформировали армию, но обычным путем. А через четыре… — Подполковник покачал головой.
Офицеры молчали, размышляя над его словами. Н-да, им бы еще четыре-пять лет…
— А ежели бы на нас напали год назад?
Фон Корф вздохнул:
— Воевали бы с тем, что имели, и большой кровью. Ну да нам не привыкать — всегда так воевали.
— Не всегда, — не согласился Полушко. — В последнюю войну — нет.
— Ну, такой войны, которая была на Дальнем Востоке, у нас более не будет. Сами знаете, господа, там нам достаточно было сидеть и обороняться, остальное за нас флот сделал. Да еще и пулеметов у японцев не было. А у нас были. Опять же благодаря великому князю, кстати… Вот еще бы годик-другой, и нам совсем иначе с японцем воевать пришлось бы. Поторопились они с нападением…
— Кто знает, — задумчиво отозвался кто-то. — А может, и опоздали. Сами ж говорите, что войну в основном флот выиграл. А ему через Северный морской путь подкрепления перебрасывать пришлось. Потяни японцы еще год — и эти подкрепления уже на Дальнем Востоке оказались бы. Так что, скорее, опоздали они. Ведь напади они раньше, когда у нас еще Транссиба не было, — и что бы мы делали?
— Да как бы они раньше напали-то? — удивленно произнес поручик Шабловский. — Они ж вон как лихорадочно вооружались — корабли закупали, артиллерию. Никак они раньше напасть не могли. И так-то слабее нас оказались, а уж раньше… Да и вообще, господа, о чем мы говорим?! У Японии полностью отмобилизованная армия по численности меньше, чем наша армия мирного времени. Я вообще не понимаю, как им в голову пришло просто решиться…
И разговор перекинулся на обсуждение призрачности шансов Японии победить в Русско-японской войне.

Следующий месяц обучения действительно стал последним. Их уже гоняли не так сильно. Впрочем, возможно, дело было не в том, что нагрузка снизилась, а в том, что они просто втянулись. В конце концов, все здесь были офицерами, то есть изначально людьми здоровыми, по большей части закаленными трудностями службы и уже прошедшими когда-то неплохую подготовку (не чета этой, конечно, но тоже ничего себе). Посиделки в «курилке» по вечерам стали уже традиционными. Регулярные докладные с предложениями — тоже. Как и их коллективные обсуждения. И различия между «стариками», ходившими в командирах, и новым составом совершенно исчезли — все общались на равных. Кстати, «старики» признались, что им было прямо рекомендовано до того момента, пока новички не втянутся, держать дистанцию и даже время от времени провоцировать злость на себя. Мол, в результате у новичков появятся лишние силы и мотивация доказать «этим высокомерным сукам», что они не хуже их.
А затем как-то утром офицеров снова выстроили на плацу, где перед ними выступил генерал Кондратенко. Поблагодарив всех за «большую работу на пользу всей российской армии», он объявил, что программа их обучения признана завершившейся и уже завтра они начнут разъезжаться по всем военным округам, где примут участие в обсуждении этой программы (оно специально будет устроено таким образом, чтобы в нем приняли участие представители всех «пробных офицерских частей»). Затем всем полагается отпуск, после которого они должны будут вновь прибыть сюда, дабы исполнять обязанности отделенных и взводных командиров во вновь сформированных «пробных офицерских частях».

Обсуждение итогов закончилось за две недели, хотя фон Корф говорил, что в прошлый раз это заняло целый месяц. Но сейчас, по ощущениям штабс-капитана, двух недель вполне хватило. Да и вообще, они не столько обсуждали, сколько просто, так сказать, обменивались историями о том, как в разных частях все было устроено, какие трудности встретились на первоначальном этапе и как эти трудности были преодолены. А в том, что касалось реформы вооруженных сил, многие офицеры всех двенадцати «пробных офицерских частей» высказали схожие предложения, которые были довольно быстро приняты к исполнению. Дискуссии потребовались только по десятой части всего предложенного, но и они были краткими. После этого большинство офицеров, прошедших через «пробные офицерские части», отправились в отпуск, а небольшая группа осталась вырабатывать методические рекомендации по совершенствованию боевой подготовки, доводить до ума образцы нового снаряжения, модифицированного по итогам обсуждения, размещать на него заказы, принимать и распределять изготовленное.
Уже через две с половиной недели после окончания учебы штабс-капитан Дажнев убыл в отпуск в родной Тамбов. Родной, несмотря на то что родился-то он в Либаве. Но там у него никого не осталось. Отец умер еще в 1902-м, матушка пережила его на два года и скончалась как раз тогда, когда сын воевал на Дальнем Востоке. Похоронили ее дальние родственники, и они же прибрали все ее невеликое имущество. Ну да Дажнев с ними ругаться не стал — невелико богатство-то. Квартиру родители снимали, сбережений с маленькой пенсии по потере кормильца мать не накопила, а скандалить из-за дюжины подушек, пружинной кровати с никелированными шариками и пары перин как-то не по-офицерски. Прочее же имущество родителей гроша ломаного не стоило. Потому он, тогда еще поручик, приехав в Либаву, взял себе лишь пару дагеротипов с портретами отца и матушки и, не сказав ни слова настороженно зыркавшим на него родственникам, вернулся в родной Тамбов…
Впрочем, и в Тамбове делать ему тоже было особенно нечего. Женой он пока, к сожалению, не обзавелся — мешали постоянные командировки, поскольку командование части использовало его роту как затычку ко всякой бочке. С другой стороны, Дажнев и в командировки всегда ездил с охотой именно потому, что дома, в Тамбове, не знал, чем себя занять вечерами. К музицированию он был не склонен, выпивать не любил, к дамам относился с робостью — ну и чем ему было заниматься?
Отпуск пролетел довольно быстро. Самой существенной тратой, которую штабс-капитан себе позволил, была покупка личного «Маузера К96» и новых сапог. Старые-то развалились почти сразу — они шились больше для щегольства, чем для многоверстных марш-бросков, а выданные взамен развалившихся казенные и по первости были не слишком презентабельны, а уж сейчас-то, после таких нагрузок, вообще оказались никуда не годны и дышали на ладан. В общем, новые сапоги были жизненно необходимы. Причем штабс-капитан решил заказать сразу две пары и пошить их из самой прочной и лучшей кожи — впереди-то еще целый год нешуточных нагрузок, так что лишними не будут.
Сослуживцы по Тамбовскому полку, в первое время осаждавшие его с просьбой рассказать, «как оно там», поскольку у всех впереди маячила такая же «пробная офицерская часть», послушав его уклончивые ответы и не найдя в нем поддержки их собственному возмущению допущенной по отношению к «чести русского офицера» вопиющей несправедливости, разочарованно отстали. В итоге остаток отпуска штабс-капитан провел в одиночестве, коротая время с удочкой на Цне.
Поэтому, когда он через месяц легким шагом вошел в ворота своей, ставшей не менее родной «пробной офицерской части», настроение у него было приподнятым. У ворот его бывшей казармы толпился народ. Завидев Дажнева, из толпы вынырнул поручик Шабловский и, смеясь, прокричал:
— Смотрите, господа, и штабс-капитан тоже!
Все собравшиеся у казармы офицеры развернулись в его сторону и… дружно захохотали.
Дажнев растерянно оглядел себя.
— Не обижайтесь, Георгий Янович, — с трудом успокоившись, сказал подполковник Полушко, — у нас тут спор возник, обнаружится ли хоть один человек из наших, кто не прикупил себе за отпуск «Маузер К96».
И тут Дажнев заметил, что у всех стоящих вокруг него офицеров через плечо висит знакомая деревянная кобура-приклад. Он покосился на свою и… улыбнулся. Ну да, смешно. Ох какие они все здесь стали… нет, не одинаковые, а много чего понявшие. И про службу, и про войну, и про жизнь, и вообще. Ну надо же…

Глава 7

— Д-да-дах-х-х-х!
Я пригнулся и придержал фуражку. Вот это жахнуло!
Да, новые четырнадцатидюймовки производили впечатление. Разработка «башенной орудийной установки береговой артиллерии» шла полным ходом. По выданному Морским техническим комитетом техзаданию конструкторы моего артиллерийского завода сумели разработать орудие калибра триста пятьдесят шесть миллиметров и систему ускорения заряжания с электрическим досылателем, обеспечивающую максимальную скорострельность подготовленным расчетом в один выстрел за двадцать пять секунд. Живучесть ствола при стрельбе тяжелым бронебойным снарядом весом шестьсот семьдесят килограммов при стрельбе полным зарядом по итогам пробных стрельб на полигоне составила не менее трехсот десяти выстрелов. При этом получившуюся башенную установку никоим образом нельзя было использовать на кораблях, поскольку ее суммарный вес составлял почти три тысячи тонн. Ну не было и даже не разрабатывалось в данный момент кораблей такого водоизмещения…
И вообще начатая по моей инициативе разработка трехорудийных башен оказалась делом жутко муторным. Проблемы возникали на каждом шагу. Например, броня. Максимально возможная толщина брони, которую способны были изготовить на русских заводах в настоящее время, составляла всего двести пятьдесят миллиметров. Для лобовой брони башни я счел это недостаточным.
Последние разработки броневого листа мы вели еще по программам броненосцев, с которыми вступили в Русско-японскую войну, и более толстую броню с тех пор не разрабатывали — необходимости не было. В дредноутную гонку мы не вступили, и вообще боевых кораблей в последнее время строили крайне мало, да и те в основном малых классов. Сейчас верфи были по большей части заняты другими заказами — крупными «наливняками», ледоколами и транспортами усиленного ледового класса для Севморпути. Так что толстой брони для корабельных башен у нас пока не было. Она еще только разрабатывалась.
Между тем я вспомнил, как нам в училище рассказывали, что то ли перед Великой Отечественной войной, то ли уже в процессе боевых действий, когда выявилась недостаточная забронированность наших танков, в СССР провели несколько экспериментов по усилению брони путем включения в ее состав слоя бетона. Я подложил язык, на заводе тоже провели эксперименты, и в конце концов у нас получилась башенная установка с броней, представлявшей собой пирог из двух броневых плит, между которыми был залит магнетитовый бетон. При этом стоимость получившейся лобовой плиты оказалась приблизительно равной стоимости плиты, изготовленной из двухсотпятидесятимиллиметровой брони. При том что, по нашим расчетам, подобный композит обеспечивал защиту не хуже, чем броня пятисотмиллиметровая, а то и лучше. Но вес или, скажем, размеры… Получившаяся у нас башня была просто чудовищно огромной — радиус обметания по броне составил почти десять метров — и уменьшить ее никак не получалось, толщина брони не позволяла. А сокращать внутренний объем — так некуда будет вместить многочисленные механизмы заряжания. Либо надо серьезно упрощать конструкцию, значительно увеличивая долю ручного труда по обслуживанию орудия. Но это приведет и к резкому снижению скорострельности, особенно центрального орудия, и к значительному росту численности расчета башни. Недаром англичане и немцы, абсолютные лидеры дредноутной гонки в настоящий момент, оснащали свои дредноуты исключительно двухорудийными башнями.
Так что приемлемой корабельной башенной установки мы пока не имели, хотя ее эскизные проработки уже начались. А вот установка береговой артиллерии у нас выходила вполне себе ничего. Особенно по цене.
Д-д-да-а-да-а-ах-х-х-х!
На этот раз фуражка у меня на голове не удержалась. Дык ведь всеми тремя стволами шарахнуло.
— А что, Николай Георгиевич, неплохие пушки получились, — обратился я к стоявшему рядом главному конструктору моего артиллерийского завода.
Он в отличие от меня своей шляпы не потерял. Ну да Старжевский здесь уже на третьей серии испытаний. Сначала отдельные стволы отстреливал, а теперь вот всю установку. Кстати, два из трех ее стволов были как раз теми, что отстреляли норму на полигоне. На них заменили лейнеры и установили орудия в башню…
Николай Георгиевич, наклонившись к моему уху, прокричал в ответ:
— Да, но для кораблей ее надобно дорабатывать и дорабатывать! Броня нужна нормальная, а не этот бутерброд. И толщиной на лбу дюймов четырнадцать, а то и все шестнадцать. Опять же приводные механизмы тяжеловаты, да и громоздки. Эта-то башня — просторная, но корабельную нужно меньше делать.
— А не толстовата броня будет? Даже англичане на свои дредноуты все еще двенадцатидюймовки ставят.
— Не толстовата! — мотнул головой Николай Георгиевич. — Это они сейчас  ставят, пока мы свои четырнадцатидюймовки не начали массово выпускать. А как начнем — так и все сразу на них перейдут. И не факт, что на четырнадцатидюймовки — может, и на больший калибр. Вот против них и нужна такая броня.
Я кивнул, и в этот момент снова жахнуло. Мы со Старжевским переждали, пока пройдет звон в ушах, после чего я спросил:
— В миллион-то уложимся?
Это был принципиальный вопрос. Программа перевооружения береговых батарей предусматривала поставку пятидесяти таких башенных установок в течение шести лет. Что составляло двадцать пять двухбашенных батарей, в комплект которых, кроме башен, установленных на заглубленные железобетонные казематы с четырехметровым верхним перекрытием, входили еще дизель-электростанция, прожекторный и дальномерный посты. Связь внутри батареи и между батареей и командованием должна была осуществляться по телефонам и внутренним исполнительным сетям СУО. Причем общая стоимость каждой батареи не должна была превышать трех миллионов рублей. Но мы укладывались в эту сумму, только если стоимость башни со всей механизацией не превышала миллиона.
— Уложимся, — усмехнулся Старжевский, — с запасом. Вот насчет корабельной установки — точно не уложимся. Там броня куда дороже будет, да и конструкция посложней. Без перегрузочной камеры никак не обойдемся. Да и механизмы заряжания тоже куда дороже станут. Но и там посмотрим, где сэкономить…
Я усмехнулся. Это не к спеху — еще годик, а то и два мы никаких дредноутов закладывать не будем. Да и там посмотрим, стоит ли. Хотя скорее всего придется. В мае в Санкт-Петербург прибыла английская делегация, целью которой было склонить Россию к вступлению в уже ярко выраженный антигерманский союз. Конечно, и наш союз с французами носил явную антигерманскую направленность, но англичане собирались придать ей какой-то более глубокий и… как бы это сказать?.. более изощренный, многомерный характер.
Уж не знаю, что подкосило англичан — тяжелая Англо-бурская война, потери в торговле или что-то другое, но дела со строительством дредноутов у них пока не очень-то ладились. После почти однотипных с «Дредноутом» «Беллерофона» и «Сьюперба» англичане заложили следующую серию кораблей, и строительство их шло с большим скрипом. Между тем немцы достраивали четвертый корабль первой серии своих дредноутов типа «Нассау» и тоже уже заложили вторую серию линкоров, которая догнала английскую по главному калибру. И Британия сильно беспокоилась насчет того, что немцы могут если не обогнать, то как минимум не отстать от нее по числу дредноутов, что было бы для англичан катастрофично. Ибо, несмотря на то что мы потихоньку становились едва ли не главными «наступателями на хвост» англичанам по уровню технического развития и масштабу экономики, первым конкурентом Британии оставалась Германия. Просто потому, что немцы с англичанами все чаще и чаще претендовали на одни и те же рынки.
Вообще-то таких претендентов было много, но французы, к примеру, давно согласились на третье место в борьбе за колониальные рынки и были жестко настроены на противостояние с Германией, поэтому и не думали расплеваться с англичанами, предпочитая в конфликтных ситуациях отрабатывать назад, как случилось во время Фашодского кризиса. А все остальные уступали двум лидерам слишком сильно, и им было проще либо «лечь» под англичан и довольствоваться тем, что имеют, либо поддержать Германию в надежде урвать себе чего-нито в будущем.
Мы же не относились ни к первой, ни ко второй группе. У нас было достаточно территорий, схожих по функциям с английскими колониями, но расположенных вплотную к нашим границам и имевших с нашим государством транспортную связь, которая по качеству на порядок превосходила их связь с остальными странами. То есть на этих территориях с нами не мог конкурировать никто, потому что мы обладали возможностью доставлять туда товары и услуги по ценам в разы ниже, чем другие государства. Просто потому, что у этих территорий не было выходов к Мировому океану, зато к ним уже были проложены наши железные дороги. И продолжали прокладываться. Кроме КВЖД, мы почти дотянули ветку от Верхнеудинска до Урги, столицы Внешней Монголии, и собирались продолжить ее до Хух-Хото, главного города Внутренней Монголии. Еще одну железнодорожную линию прокладывали от Верного, как здесь называлась Алма-Ата, к Урумчи, столице Восточного Туркестана. И после ввода их в эксплуатацию мы получали в свое полное распоряжение такие земли, что никаких заморских колоний нам и даром не надо было.
Нет, в Катанге управляющие Николая развернулись неплохо, но более в Африке мы ни на что не претендовали. Между тем как немцы, наоборот, претендовали на многое, даже в английских колониях активно конкурируя с британским капиталом и промышленностью. Не говоря уж о том, что Вильгельм II громогласно заявлял, что Германию колониями сильно обделили и что столь мощное государство имеет право требовать пересмотра распределения колоний «более справедливо». Эти заявления англичан весьма нервировали, поскольку немцы превосходили их по мобилизационным возможностям в сухопутной армии почти в четыре раза, а по флоту активно догоняли. То есть Великобритания почувствовала, что на горизонте замаячила жопа. А поскольку за четыре года, прошедших с окончания Русско-японской войны, после которой началось наше с англичанами сближение, мы показали себя вполне адекватными партнерами, они после некоторого колебания определились наконец, кого из конкурентов следует мочить первым, и прибыли в Санкт-Петербург склонять Россию к заключению полноценного союзного договора…
— А как там дела с восьмидюймовыми батареями, деньги перевели? — поинтересовался Старжевский.
Он приехал на полигон две недели назад и слегка оторвался от заводских проблем, главной из которых являлась задержка с оплатой за уже отгруженные трехорудийные башни с восьмидюймовыми орудиями для тех же береговых батарей. Трехорудийная башня для них была разработана первой, поскольку сами орудия, прицелы и механизмы наводки, а также системы ускорения заряжания для них уже были отработаны. Броневые плиты необходимой толщины тоже производились давно. Так что особенных сложностей типа тех, с которыми мы столкнулись при разработке четырнадцатидюймовых установок, здесь не возникло. Конечно, кое-какие усовершенствования по сравнению с ранее выпускавшимися образцами были. Так, длину ствола у орудий увеличили на три с половиной калибра, и сам ствол стал лейнированным. Длину, кстати, хотели увеличить на пять, но не получилось — резко падала его живучесть. Либо необходимо было использовать другие стали и более сложные технологии обработки лейнера, что резко, почти в два с половиной раза повышало себестоимость ствола. Поэтому ограничились тремя с половиной калибрами.
Но в общем и целом со всеми доработками справились за полгода. И потому восьмидюймовые башни уже были поставлены на поток, вследствие чего сейчас производство комплектов трехорудийных восьмидюймовых башен со всем оборудованием и механизацией достигло уровня одна башня в неделю. Сам производственный цикл занимал, естественно, гораздо больше времени, но поскольку в производстве находилось одновременно несколько башен на разных этапах изготовления, каждую неделю мы отгружали по одной новой. В принципе можно было бы и ускориться, но тогда пришлось бы наращивать темпы подготовки площадок для батарей и заливки бетонных казематов под башни, а эти темпы были выбраны после долгих расчетов параметров стоимость/эффективность. То есть исполнение программы перевооружения заданным темпом (а конкретно — с данным количеством рабочих бригад, с определенной частотой закупок строительных материалов, с заложенным в программу временем поставок артиллерии и дополнительного оборудования) обеспечивало ее завершение в оптимальные сроки и с минимальными затратами. Если быстрее или медленнее — общие цифры расходов только возрастали… Кабы еще казначейство платило вовремя…
— Переводят помаленьку, — отозвался я и пояснил: — Задолженность сократилась, но полностью еще не погашена. Ну да вернусь в Санкт-Петербург — накручу хвосты.
Вообще-то вся программа перевооружения и развития береговой артиллерии, предусматривающая строительство ста тридцати новых береговых батарей (все башенного типа), двадцать пять из которых, как я уже упоминал, будут четырнадцатидюймовыми, сорок — восьмидюймовыми, а остальные вооружены новыми стотридцатимиллиметровыми скорострелками, призванными заменить одновременно и стодвадцатимиллиметровые и шестидюймовые пушки Канэ, должна была обойтись нам в двести пятьдесят миллионов рублей. Что было сравнимо с бюджетом полноценной десятилетней кораблестроительной программы…
Конечно, не все эти деньги шли на сооружение новых батарей — около четверти отнимала коренная реконструкция старых (некоторые из них оставались в системе береговой обороны, в основном вооруженные относительно новыми скорострелками Канэ), а также строительство новых казарм, укрепленных снарядных погребов, подъездных путей и прочего. Древние же орудия с дальностью стрельбы три-пять миль и скорострельностью один выстрел в три-четыре минуты, разрабатывавшиеся аж с середины XIX века и к настоящему моменту составлявшие большую часть русской береговой артиллерии, предполагалось снять с вооружения и передать в артиллерийский резерв, заодно избавив береговую артиллерию от дикой чересполосицы систем и калибров, противодесантные батареи переоснастить стандартными полевыми восьмидесятисемимиллиметровыми пушками и стосемимиллиметровыми гаубицами, однотипными с теми, что состояли на вооружении русской армии. А само противодесантное прикрытие возлагалось на морскую пехоту, которая к 1912 году, когда должна завершиться программа, будет насчитывать четыре бригады и двенадцать полков. Бригады дислоцировались по одной в каждой главной военно-морской базе, то есть в Севастополе, Кронштадте и Мозампо, и еще одна — в Гельсингфорсе. После начала политики русификации Финляндии на территории княжества было неспокойно, и потому в Гельсингфорсе также решили разворачивать бригаду. Из полков — восемь на Балтике: по одному в Ревеле, Пернове, Риге и Либаве и по одному, но уже побатальонно и поротно на каждой из запланированных минно-артиллерийских позиций — Главной, Флангово-шхерной, Або-Аландской и Моонзундской. Им предстояло в случае войны составить основу обороны, наращивать которую планировалось уже за счет наполнения укрепрайонов войсками, разворачиваемыми по мобилизации. На Черном море один полк разворачивался в Одессе, второй — в Керчи. А на Дальнем Востоке они уже имелись — один во Владивостоке и второй в Порт-Артуре.
Итогом всей этой программы должно было стать коренное улучшение береговой обороны России, возможностей которой после реконструкции хватит предположительно лет на сорок-пятьдесят. То есть на обе мировые войны, если они состоятся в более или менее сравнимые с моей историей сроки, и вплоть до появления ракетного оружия. А при текущем темпе развития техники любой построенный корабль устареет максимум лет через десять…
Нет, конечно, в береговую оборону придется вкладываться и позже. Те же батареи за эти пятьдесят лет не раз придется модернизировать, дооснащать радарным наведением и так далее. Да и кое-где достраивать их тоже надо будет. Например, совершенно точно предстоит укреплять Север, сейчас не прикрытый. Есть у меня мысль построить мурманский порт перед началом войны, а не в ее процессе. Ибо, если все наши экономические программы успеют развернуться, мы сами будем способны снабжать Англию и Францию всем необходимым для войны — от продовольствия и сырья до снарядов и патронов, замкнув на себя те потоки золота, которые в другой истории потекли за океан, в САСШ. Шерсти у нас, после того как наши железные дороги протянутся до Хух-Хото, Урги и Урумчи, будет завались, причем дико дешевой; хлеба и мяса при развитии сельхозпроизводства такими темпами — тоже, да и с остальными ресурсами, если мы будем наращивать добычу и первичную переработку с той же скоростью, как сейчас, опять же все будет в ажуре. Так что почему бы и нет?..
Опять же черноморские проливы, если сможем воплотить вековую мечту и забрать их под себя, укреплять придется. А это не один десяток батарей.
Впрочем, проливы можно будет закрыть, разоружив большинство черноморских батарей и перебросив орудия на Дарданеллы. Потому что, если у нас будет полный контроль над Дарданеллами, никакой береговой артиллерии на Черном море нам на хрен не надо… Хотя я бы на это не ставил. Проливы мы сможем подгрести под себя в один-единственный момент — когда англичане будут, во-первых, очень сильно в нас нуждаться, во-вторых, очень сильно заняты. Очень-очень. Настолько сильно, что не сумеют сразу же организовать удар по России чужими руками. То есть только в рамках мировой войны. Иначе — никак. В Средиземноморье они нас не пустят НИКОГДА!..
Д-д-д а-а-да-а-ах-х-х-х!
На этот раз фуражка, которую подал мне старший смены моих телохранителей, с некоторых пор сопровождавших меня постоянно, у меня не слетела. Потому что я последовал примеру Старжевского и придержал ее рукой.
— Долго вы еще здесь собираетесь пробыть? — спросил я конструктора, когда слух восстановился.
— Да еще пару дней, — отозвался он. — Хочу дострелять лейнеры до голых стенок и рассчитать кривую падения точности и увеличения рассеивания.
Я усмехнулся. Один выстрел из четырнадцатидюймовки практическим снарядом обходился мне в двести тридцать рублей. Соответственно, полный залп всей башни — в семьсот. Что, конечно, было куда меньше, чем если стрелять боевыми, где один-единственный снаряд стоил дороже, чем полный трехорудийный залп установки практическими снарядами, но и это было немало. А вся программа испытаний, с учетом замены лейнеров и транспортных расходов, встала мне почти в миллион рублей. Хотя эта сумма включала и побочные расходы — на разработку и постройку специальных восьмиосных сочленных вагонов-транспортеров стволов для перевозки по железным дорогам грузов весом до ста пятидесяти тонн. Такие вагоны я потом собирался использовать для поставок комплектов установок в любые точки страны. Так что часть затрат себя несомненно окупит. Но все равно я был, вероятно, единственным человеком в стране, способным потратить такие деньги на испытание и доводку до ума системы вооружения. Да и в мире таковых было раз-два и обчелся — Крупп, Армстронг… может, кто-то из американцев, и всё. Французы, например, потянуть такую сумму уже были не способны.
Д-д-да-а-да-а-ах-х-х-х!
— Ну ладно, заканчивайте и возвращайтесь. По возвращении в Магнитогорск жду вас у себя. Поговорим о перспективах. Здесь, как я вижу, у вас все в порядке, так что меня больше волнует запуск в серию нашего второго дуплекса для армии.
Но еще раз пообщаться с Николаем Георгиевичем в ближайшее время мне было не суждено. Потому что, едва я добрался с полигона в Магнитогорск, меня тут же нашла телеграмма от государя, срочно вызывавшего меня в Санкт-Петербург.
Первый раунд переговоров с англичанами закончился ничем. Я был включен в состав делегации, поскольку часть предложений, привезенных британскими дипломатами, касалась флота, и потому начало переговоров наблюдал, так сказать, из партера.
Перво-наперво англичане высокомерно пообещали нам забыть обо всяких ограничениях на тоннаж и состав российского военного флота, каковые ранее они же и требовали соблюдать. Более того, они сообщили, что готовы построить для нас несколько дредноутов. На что я, скучающе глядя в потолок, заявил, что нас вообще-то все устраивает и большой броненосный флот нам в общем-то не особенно нужен. Согласно принятой не так давно (и под вашим давлением, господа, кстати) военно-морской доктрине мы собираемся обходиться легкими силами и береговыми батареями. Англичане слегка поднапряглись. Им был нужен наш флот, причем дредноутный, для того чтобы немцы хотя бы часть своего флота постоянно держали против нас в Балтийском море. И чтобы в эту самую часть непременно входили и несколько современных дредноутов. В противном случае никакого существенного превосходства Гранд-флита над германским «флотом открытого моря» им, англичанам, было не видать. А еще им были нужны наши заказы. Очень нужны.
Поступаться своими интересами хотя бы на йоту англичане не хотели, так что следующие несколько дней они, отстав от меня, активно уговаривали Николая с Извольским, упирая на то, что русскому флоту пора снова величественно воссиять среди самых грозных военных флотов мира. Чему, естественно, без самых новых, самых современных, самых могучих дредноутов британской постройки не бывать. Николаю-то что, принял разок главу британской делегации да кивнул в мою сторону — вон, мол, генерал-адмирал есть, с ним и разговаривайте, он у нас по флоту главный, и я дяде полностью доверяю. А вот Извольскому пришлось туго. Тем более что Витте стоял насмерть и деньги на закупку дредноутов у англичан выделять отказывался. Как, впрочем, и на постройку дредноутов для русского флота на наших собственных верфях. В чем я его активно поддерживал. Верфи вполне загружены, корабли строятся, причем крупные, а что не боевые, так и ладно. Персонал-то сохраняется, а как придет время строить боевые — так и начнем.
В пустопорожних разговорах прошел весь июнь, после чего переговоры было решено прервать, и английская делегация отбыла для консультаций. Зато тут же примчалась французская.
Когда британские джентльмены нехотя выказали желание пообщаться с русскими насчет союза, во французских высших кругах началось почти несдерживаемое ликование. Ибо заключение этого соглашения переводило мечты французов о возвращении Эльзаса и Лотарингии из неких отвлеченных планов в самую что ни на есть реальность.
Суммарный промышленный потенциал нового союза, которому французы уже дали название Entente — «Согласие», в память о прежнем l'Entente cordiale — «Сердечном согласии», кратковременном англо-французском союзе 40-х годов XIX века, превышал таковой у стран Тройственного союза в два с половиной раза. Суммарный флот — в два раза. Численность сухопутных армий… м-да, с этим пока было не очень. Если у французов с немцами после проведения мобилизации по числу штыков был паритет, то мы с англичанами вместе едва закрывали Австро-Венгрию. Наша армия в настоящий момент насчитывала всего семьсот тысяч человек, и по мобилизации мы могли развернуть максимум полтора миллиона. Нет, ежели просто посчитать по головам призывной контингент, то у нас вообще выходило чуть ли не шесть с лишком, но вот только всю эту массу людей можно было охарактеризовать словосочетанием «пушечное мясо». Потому как даже из тех семисот тысяч, что имелись у нас под ружьем в настоящий момент, действительно подготовленными были только тысяч двести пятьдесят. Это если считать с артиллерией и пулеметными ротами. Всех остальных нужно было учить и учить. Но мы уже второй год уверяли союзников, что вскоре закончим военную реформу и начнем активно наращивать армию. Так что французы надеялись, что и с сухопутными войсками мы Тройственный союз вскоре превзойдем не менее чем вдвое…
И вот вдруг такой облом — англичане с русскими не смогли договориться!
Переговоры с французами прошли куда спокойнее. Тем более что Извольский внятно объяснил им, что Россия вовсе не прочь заключить с англичанами союз. Но Россия не понимает, почему это следует сделать, если Англия совершенно не собирается менять свою политику по отношению к ней. В те времена, когда Российская империя находилась в жестком противостоянии с Британской, стремление англичан неким образом «закапсулировать» Россию, вытеснить ее из Средней Азии, с Памира, не дать ей возможности хотя бы в торговле утвердиться на Средиземноморье, на берегах Персидского залива, через аренду порта у Персии, которая готова с удовольствием предоставить нам его, было понятно. Но желание продолжать такую политику в условиях, когда Британия стремится к союзу с Россией, — это необъяснимо и порождает большие сомнения в искренности стремления Великобритании к союзу с Россией.
Французы уехали, а сразу по возвращении в Париж отправили делегацию в Лондон. О чем они там разговаривали с англичанами, мы не узнали, но когда в сентябре те вернулись в Санкт-Петербург, уже после трех дней переговоров меня вызвали в Зимний.

— Рад вас видеть, дядя, — кривовато улыбнулся мне племянник.
Похоже, как только он видит меня, у него перед глазами встает весь тот ворох кляуз в мой адрес, который сыпется на него два с лишним года, почитай с того момента, как я занял кресло военного министра. Вообще-то в последнее время наши с Николаем отношения стали более натянутыми. (Уж не знаю, Витте ли постарался… Вроде бы Сергей Юльевич немного подуспокоился на мой счет или просто устал от того вала обвинений меня в разрушении армии, который его просто захлестнул…) Однако Николай быстро справился с чувствами, и спустя мгновение его лицо выражало одну только доброжелательность.
Вообще, реальный Николай II сильно отличался от представлений о нем, которые у меня сложились в покинутом мною будущем под воздействием того, что я читал и слышал. Ну да я там никогда его правлением особенно не интересовался. Школьная программа, пьяные разговоры «ни о чем», время от времени сворачивавшие на подобные темы, да срач в Интернете — вот и все мои источники информации. Ну, может, еще пара фильмов типа «Агонии». Причем здешнего Николая я довольно долго как-то даже и не воспринимал как «того» Николая II. Ну, чисто психологически. Умом-то все понимал, но вот осознать, что выросший на моих глазах из худого долговязого подростка слегка стеснительный молодой человек — «тот самый» Николай II, я не мог довольно долго. И только после возвращения с Дальнего Востока, то есть после долгого отсутствия, за время которого племянник успел заматереть и приобрести как более узнаваемый вид, так и царственные повадки, у меня начали образовываться некоторые устойчивые ассоциации «этого» с «тем». Но опять же, едва образовавшись, они сразу же были вытеснены на второй план. Поскольку «настоящий» Николай оказался вполне адекватным правителем. И нормальным человеком. Может быть, излишне романтичным и несколько… флегматичным, что для правителя не есть хорошо, но и только. Возможно, на него так повлияло общение со мной, а может, другая семья. У Генриетты Бельгийской характер был куда мягче, а амбиции куда меньше, чем у Алисы Гессенской, да и рожденный наконец-то наследник рос крепким, здоровым и веселым мальчиком, что явно должно было благотворно отражаться на психологическом состоянии венценосного отца…
Или нам просто все время врали, замазывая Николая грязью по старой коммунистической традиции как идеологического противника, которого сначала свергли, потом убили, а после оболгали. Практически все коммунистические лидеры, начиная со Сталина, своих предшественников старались смешать с говном. Сталин — Троцкого, потому что с начала двадцатых годов, с болезни Ленина, именно он, Лейба Давидович Бронштейн, принявший псевдоним Троцкий, был истинным лидером страны. Хрущев — Сталина. Брежнев — Хрущева. Да и Меченый от них недалеко ушел, иначе откуда появилось словосочетание «эпоха застоя»? Одна разница, что Сталин Троцкого выпустил за границу, вследствие чего его затем пришлось убивать, а остальные никого никуда не выпускали, зато и не убивали. Впрочем, и среди помазанников Божиих такое встречалось, так что не будем пристрастны. Да и не об этом сейчас речь…
Мы присели на диван у большого окна личного кабинета государя. Николай некоторое время помолчал, вроде как не зная, с чего начать, а затем осторожно заговорил:
— Дядя Алексей, благодаря твоему руководству флот российский сегодня пользуется в мире большим уважением. — Он горделиво улыбнулся. — И как боевая сила, и как, если можно так выразиться, моральная.
Я кивнул. Ну после Мессины-то… Впрочем, там не только моряки сработали — и деньги свое веское слово сказали. Ну да мне после Сан-Франциско как-то даже невместно было не помочь другим пострадавшим от землетрясения. Тем более каким-никаким, а европейцам.
Но чего-то Николай издалека заходит…
— А как ты смотришь на то, чтобы нам несколько… пересмотреть стратегию развития флота?
Я окинул его настороженным взглядом и в свою очередь осторожно поинтересовался:
— В каком направлении?
— Ну… почему бы нам не вывести флот на современный уровень? Согласись, наши броненосные силы уже устарели и продолжают стремительно устаревать.
У меня екнуло под ложечкой. Вот черт! Только этого не хватало. Сейчас все шло строго по моим планам: основные деньги тратились на коренную перестройку системы береговой обороны страны, кораблестроительная же программа была сосредоточена на совершенствовании всего двух типов кораблей — эсминцев и подводных лодок. Вернее, нет, трех — минные заградители нам все-таки пришлось разрабатывать и строить. Чтобы прикрыть побережье предусмотренными военно-морской доктриной минно-артиллерийскими позициями, нам нужны были корабли, способные за несколько суток — с момента объявления войны до ее фактического начала — вывалить в волны Балтийского и Черного морей несколько десятков тысяч мин. Да и на Тихом океане не мешало бы прикрыться. В той истории, что я помнил, мы во время Первой мировой с Японией не воевали, да и сейчас у нас с японцами отношения были вполне себе ничего, но кто его знает, как оно повернется… Поэтому к укреплению наших оборонительных возможностей на Дальнем Востоке я относился очень серьезно… А для этого нам нужны были корабли, заточенные под массированные минные постановки. Вот и пришлось разрабатывать минзанги. И к настоящему моменту они у нас уже имелись. Причем двух типов — обычные, водоизмещением около трех с половиной тысяч тонн и вместимостью до четырехсот усовершенствованных мин, образца 1907 года, с зарядом тринитротолуола и общим весом в сборе с якорем и ста метрами минрепа почти сорок пудов (таковых уже было три штуки), и пока только строящийся подводный. Он строился на заводе «Руссуд» в Николаеве, и ввод его в строй был запланирован на апрель 1909-го. После года-другого интенсивной эксплуатации и вылавливания всех «блох» в конструкции я планировал построить по одному-два дивизиона подобных судов для каждого из флотов.
С эсминцами за время, прошедшее после окончания Русско-японской войны, мы также продвинулись довольно далеко вперед. Наверное, куда дальше других стран, строивших эти корабли. Скорее всего потому, что почти везде их совершенствование осуществлялось по остаточному принципу; ибо все внимание кораблестроителей было сосредоточено на иных типах кораблей — в первую очередь на дредноутах и крейсерах. Для нас же эсминцы были самыми крупными  кораблями, которые мы строили для русского флота в последние четыре года. Так что все немалые опытно-исследовательские и конструкторские силы русского кораблестроения в течение этих четырех лет были направлены в основном на «вылизывание» конструкции этих кораблей. Эсминцы последней из двух законченных за это время серий имели водоизмещение около тысячи двухсот тонн, четыре орудия калибра сто семь миллиметров, два трехтрубных четырехсотшестидесятимиллиметровых торпедных аппарата и могли нести до семидесяти морских мин.
Но это не был предел совершенства. Потому что сейчас уже был запущен новый проект, который я, если честно, считал настоящим прорывом. Понадобился он вследствие того, что, во-первых, для русского флота уже разрабатывалась новая торпеда. Калибр этой торпеды был на сто миллиметров больше, чем у прежней, и принятие ее на вооружение требовало серьезной переработки конструкции корабля. А во-вторых, после нескольких лет эксплуатации эсминцев предыдущих серий и проведения нескольких исследовательских программ в умах разработчиков выкристаллизовалась идея корабля, рывком выводящего саму концепцию эсминцев на совершенно другой уровень.
Корабль получался просто удивительный. Он опережал свое время лет на двадцать, а то и на тридцать. Так, по первым прикидкам выходило, что, увеличив стандартное водоизмещение до тысячи шестисот тонн, мы умудрялись впихнуть на миноносец новые стотридцатимиллиметровки, три-четыре одноорудийные установки с развитым противопульным и противоосколочным щитом, скорее даже полубашней, а возможно, и три двухорудийные с линейно-возвышенным расположением, которое я собирался сделать стандартным для русских артиллерийских кораблей всех классов. Это означало, что теоретически новый эсминец способен потопить почти любое транспортное судно исключительно артиллерийским огнем, то есть не используя торпеды, а также любой иностранный эсминец, причем при минимуме своих повреждений, поскольку характеристики его стотридцатимиллиметровок позволяли надежно поражать противника, держась далеко за пределами зоны действительного огня вражеских орудий.
Далее, использование в качестве материала корпуса специальной стали с добавками молибдена существенно повышало живучесть корабля даже при прямом попадании снарядов малокалиберных скорострельных пушек и при близких разрывах снарядов калибра до ста двадцати миллиметров. Заложенные же в конструкцию результаты многолетних исследований по непотопляемости позволили надеяться, что этот корабль способен пережить одно-два попадания снарядов калибра сто пятьдесят два миллиметра.
Так что у нас вместо эсминца с его водоизмещением и почти за его цену (ну, примерно) получался почти полноценный легкий крейсер, которому вражеские эсминцы, а также все вспомогательные и существенная часть «настоящих» легких крейсеров были не конкуренты. Причем клепать их можно достаточно быстро и много. Ибо цикл постройки одного корабля, естественно после полной отработки технологии, займет где-то восемь месяцев. А число эллингов, на которых их можно будет строить, вполне вероятно довести до тридцати пяти: семнадцать на Балтике, двенадцать на Черном море и шесть на Дальнем Востоке. И все необходимые для этого работы должны были закончиться в течение одного года…
Но этот проект был еще только в прикидках. К тому же новые стотридцатимиллиметровки, изначально запланированные как максимально универсальные орудия (вертелась у меня в голове мыслишка создать их с таким расчетом, чтобы потом, при минимальных доработках, они были бы способны вести огонь и по воздушным целям, и тем самым получить полные «универсалки»), еще дорабатывались и пока не были приняты на вооружение.
Третьим типом кораблей, который мы сейчас активно развивали, были подводные лодки. В настоящий момент во Владивостоке, где я разместил учебный центр подплава, строилась очередная, вторая по счету, серия из шести лодок.
Первая серия лодок водоизмещением триста двадцать тонн была построена два года назад и уже плавала. Эти лодки не были самыми первыми в русском флоте — к моменту их закладки у нас насчитывалось семь подводных лодок различной конструкции водоизмещением от ста пяти до двухсот тридцати тонн, но полноценными подводными лодками они не являлись. Так, экспериментальные образцы. Я активно поддерживал всех желающих строить подводные лодки, но запрещал переходить к их серийному выпуску, пока у нас не появятся более или менее компактные дизели мощностью не менее двухсот пятидесяти сил и не будет отработана полутора- или двухкорпусная конструкция… Именно после появления подобных дизелей и доведения до приемлемого уровня проекта полуторакорпусной конструкции была заложена первая серия лодок.
Вторая серия оснащалась уже трехсотдвадцатисильными дизелями и двухсотпятидесятисильными электромоторами и представляла собой двухкорпусную конструкцию. Она имела водоизмещение четыреста семьдесят тонн и два носовых торпедных аппарата. Команды для них сейчас экстренно готовились. Я вспомнил опыт подготовки команд для крейсеров «золотой» серии с двумя сменными экипажами и применил его на этой программе. Так что, по мере ввода в строй новых подводных лодок, они должны были укомплектовываться экипажами, уже имеющими представление о том, что такое подводное плавание.
Впрочем, и первая, и вторая серии также были скорее экспериментальными и предназначались для наработки опыта плавания. Потому что полноценная подводная лодка в моем представлении должна была иметь на вооружении не менее четырех торпедных аппаратов и автономность не менее десяти суток при прочих соответствующих характеристиках — дальности плавания, скорости надводного и подводного хода, глубине погружения и так далее. Все остальное можно было считать самодвижущимися подводными минными аппаратами для охраны припортовых фарватеров за пределами действия береговых батарей.
Так вот, если исключить программу перевооружения береговой обороны, которую я считал крайне важной и не собирался сворачивать ее ни при каких обстоятельствах, на все  эти программы в настоящий момент тратилось средств меньше, чем стоил один  дредноут.
— Категорически возражаю, — резко отозвался я.
— Но почему? — удивился Николай.
— Потому что нашему флоту не нужны  дредноуты! Во всяком случае сейчас. Потому что у нас в стране нет денег  на дредноуты. Опять же как минимум сейчас.
— Но как же? Я обратился к адмиралам Рожественскому и Небогатову, и они считают…
— То, что они считают, — полная и абсолютная чушь! — не сдержавшись, рявкнул я.
Рожественский и Небогатов возглавляли «адмиральскую оппозицию» моему курсу, так что их мнение мне было давно известно. Да они уже просто достали меня этим своим мнением. Поневоле пожалеешь, что у нас тут не случилось Цусимского разгрома и эти два кадра продолжают считаться грамотными и авторитетными военными моряками.
— Государь, — слегка успокоившись, продолжил я, — пойми, ни на Балтийском море, ни на Дальнем Востоке у России нет ни одной наступательной  задачи. То есть задачи, для которой требуется борьба за контроль над морем, для чего в основном и нужны дредноуты. На Черном море такая задача может появиться. Если сложится ситуация, при которой мы сможем побороться за контроль над проливами. Но даже в этом случае дредноуты нам там понадобятся только в случае, если таковые появятся у турок. Если же нет — нам и там вполне хватит тех броненосных сил, которые уже имеются в настоящий момент. Ну и на кой нам такие расходы? Для нас важнее сухопутная армия, коей я сейчас вплотную занимаюсь, и вот там нам через год придется резко увеличивать расходы. Потому что придет время сначала восстанавливать численность, а затем и готовить резервы. И расширять мобилизационные запасы.
Николай пожевал губами.
— А если сократить программу перестройки береговой обороны? У тебя на нее заложены просто гигантские…
— Нет, — отрезал я.
— Почему?
— Потому что при нынешней скорости развития техники любой, даже самый совершенный корабль через семь-десять лет сильно устареет. И даже для того, чтобы он смог соответствовать хотя бы минимальным требованиям, придется выкладывать на модернизацию не меньше четверти его изначальной стоимости. Причем, подчеркиваю, после модернизации он не вернется к тому уровню совершенства, на каком находился сразу после постройки, а окажется в лучшем случае середнячком. А еще через семь-десять лет он вообще перейдет в разряд учебных кораблей весьма сомнительной боевой ценности. Ну а еще через десять будет годен только для использования в качестве корабля-мишени. Что же касается системы береговой обороны, то осуществляемая сейчас программа позволит ей сохранить свою ценность еще лет сорок при куда меньших вложениях в модернизацию и суммарных затратах на содержание. Береговым батареям, знаешь ли, не требуется топлива для регулярных учебных походов или там крупномасштабных ремонтов. Да и если подсчитать, какой личный состав приходится на один ствол, береговые батареи выигрывают у кораблей едва ли не в три раза.
Николай задумчиво покачал головой:
— Вот как?..
Я молча ждал продолжения. Я видел, что не убедил племянника. Вернее, не так — я и не мог его убедить, потому что за его предложением стояли не логика и разум, а… некие обязательства, которые он уже на себя принял. И я, похоже, догадался, что это были за обязательства… Вот дьявол!
— Понимаешь, дядя, — обескураженно начал Николай, — ты тут упоминал, что у нас может возникнуть необходимость в нескольких дредноутах на Черном море…
— Может, — согласился я, не просто уже все поняв, но и этим его обескураженным заходом получив подтверждение своим самым серьезным опасениям, — но сейчас ее нет, и пока не предвидится.
— Есть, — вздохнул Николай. — Уже есть. Мы заключили с англичанами союзный договор. Секретный. Открытым же результатом наших переговоров будет торговый договор и контракт на постройку на английских верфях нескольких дредноутов для русского флота.
— … твою мать! — выругался я.
— А взамен они согласились признать Персию исключительной сферой влияния России с нашим обязательством не строить никаких военных объектов на ее территории и… — поспешно продолжил Николай, а затем, сделав паузу и облизав внезапно пересохшие губы, закончил: — Согласились не препятствовать России установить контроль над черноморскими проливами.
В кабинете на несколько минут установилась полная тишина. Я переваривал услышанное, изо всех сил пытаясь не продолжать материться, а слегка успокоившись, уточнил:
— То есть у нас в отношении проливов руки развязаны?
Что ж, если уж так случилось, почему бы не поймать момент и не решить вопрос сразу же? На море у нас полное превосходство, а тех двухсот пятидесяти тысяч подготовленных по новым методикам штыков хватит, чтобы раскатать турков в блин. Заодно и проверим, насколько все наши прикидки по новой тактике и вооружению соответствуют действительности…
— Не совсем. Мы взяли на себя обязательство самостоятельно не открывать боевые действия против Османской империи. Но если она нападет на нас или спровоцирует…
Я прикрыл глаза. Вот как, значит. Мы озвучили свои планы, но оказались связаны по рукам и ногам. То есть этот договор системно ничего не изменил — ну неужели англичане не знали, что мы давно уже мечтаем о проливах? — однако вынул из нашего кармана сотню или более миллионов рублей. Блин, племянник, ну как же можно быть настолько наивным?! Да, мы получили договор с англичанами, который и я считал необходимым, но в каком виде? Есть договоры, которые желают соблюдать обе стороны, и есть другие, которые легко превратить в никчемную бумажку. Этот был как раз из таких. Англичане получат свои деньги, а затем, придравшись к какой-нибудь мелочи, денонсируют договор. Хотя бы в части проливов. Дредноуты-то у нас останутся, немцам все равно придется при ведении войны принимать их во внимание, деньги получены — так чего сохранять на себе невыгодные обязательства?.. Или даже не денонсируют, а просто не будут продлевать. Насколько он там заключен?
— Государь, а на какой срок заключен договор?
— На пять лет, но если стороны пожелают, он может автоматически продлиться еще на пять.
— Угу, если пожелают, понятно… А выход из него?
— По желанию сторон с предварительным уведомлением противной стороны не менее чем за два месяца.
Ну и тут все понятно. По мнению англичан, мы за два месяца проливы никак не захватим — все же там столица Османской империи и центральный военный округ с лучшими войсками. Так что они успеют и выйти, и подтянуть свои дредноуты и войска из метрополии и колоний. Вот ведь блин, получается, что сейчас, с договором, проливы от нас едва ли не дальше, чем до его заключения. Потому что едва только мы начнем хотя бы готовиться к захвату проливов, англичане наплюют на договор и… да переметнутся на сторону Германии! Ой как тонко теперь надо будет играть, чтобы ситуация не развернулась таким образом…
Я вздохнул. И что теперь делать?.. Бросил взгляд на племянника. А он-то, похоже, даже гордится тем, как «нагнул» англичан и заставил их принять на себя выгодные для России обязательства. Да плевали англичане на любые обязательства, если они не выгодны им самим! Ох, как все запущено… Ну да хочешь не хочешь, а надобно племянника просвещать.
— Понятно… — кивнул я. А затем осторожно начал: — Извините, ваше величество, но я вынужден высказать свои соображения по поводу этого договора…
После того как я изложил племяннику весь расклад — что и как будут делать англичане, едва только у нас на Черном море появятся собственные дредноуты… или не появятся, но мы начнем предпринимать хоть какие-то подготовительные действия к тому, чтобы завладеть проливами, — выражение его лица стало совершенно растерянным:
— Но как же договор…
— Государь, от Дарданелл до Суэцкого канала меньше семисот миль, — терпеливо повторил я, — максимум трое суток хода эскадры, перехватить которую на подходе из-за наличия в Эгейском море массы островов и вследствие этого сильных затруднений с поиском весьма проблематично. И смотри: если мы ударим по туркам, то явно одними Дарданеллами не ограничимся. А если наша база появится на Родосе, то Суэц окажется в радиусе воздействия даже наших миноносцев. Они что, идиоты — подпускать наш флот так близко к своей «аорте империи»?
— Вот черт! — выругался Николай. — А я лично заставил Извольского настоять на этом пункте договора…
Я вздохнул и потер рукой лицо. Ладно, чего уж там, придется выкручиваться. Эх, надо было все-таки влезть в международную политику поглубже, а я сосредоточился на промышленности — и вот результат. Ну да ничего, об этом еще подумаем — и что можно сделать, и каким образом подвести к этому «что» и тех, кто принимает решения, и тех, кто будет их исполнять. А сейчас займемся делом более насущным…
— Комплектность и количество кораблей, которые мы должны заказать у англичан, определены?
— Количество — да, не менее четырех. На сумму до ста миллионов рублей. Но конкретно, по проектам, они должны об этом договариваться с вами как главнокомандующим Российским императорским флотом, — отозвался Николай.
Я опять прикрыл глаза, услышав эти цифры. Да, лучше бы мы сами себе эти дредноуты построили на собственных верфях. Отдавать дяде, давно и системно чужому, такие деньги… Ну да, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Будем в том, что случилось, искать положительные моменты. Авось найдем…

Глава 8

— Ну что?
— Что-что… — Кац ворчливо побурчал себе под нос, а затем отбросил бумаги и тоскливо выдохнул: — Не получается ничего — вот что!
Я тяжело вздохнул и потер лоб. Вот ведь не было печали…
Новый 1910 год я встретил в новом статусе. Причем когда Николай сообщил мне об этом, я едва снова не выматерился перед государем. Ну какого хрена на меня столько вешать?!! Тут собственным бизнесом некогда заняться — военная реформа с таким скрипом идет, что всю ногу отбил, пиная каменные задницы. Так нет же — еще и английские дредноуты на шею повесили. И так уже не знаю куда деваться — до кучи еще и это…
Короче, Николай сделал меня премьер-министром. Видимо, Витте (которого на этот раз к переговорам с англичанами, памятуя его прежнюю непримиримую позицию, не допустили), едва Николай объявил о том, что принял решение потратиться на заказ у англичан дредноутов, решил, что это моя инициатива, и встал на дыбы. Вследствие чего вывалил на Николая все свое раздражение, вкупе со всем собранным им на меня компроматом. А поскольку он исходил из неправильных предпосылок, то есть приписывал мне те действия, которым я на глазах Николая, наоборот, изо всех сил противился, то и компромат Витте подал явно неправильно — не в том ракурсе, не на том акцентируя, и совсем не то доказывая, что нужно было бы, знай он всю подоплеку. Поэтому даже вполне себе убедительные моменты и правдоподобные обвинения стали выглядеть крайне неубедительно, а большая часть его «сведений» и вовсе показалась откровенной ложью, поверить в которую способен только полный идиот. Ну и, сами понимаете, мало кому понравится, если его столь демонстративно держат за идиота. Мало кому, а уж царю-самодержцу-то…
Вдобавок Николай, вероятно, все еще находился под впечатлением того, как я ему разложил по полочкам варианты развития событий, которые на нас обрушатся, если мы начнем считать договор с англичанами не никому не нужной бумажкой, а имеющим действительную силу международным документом. А то и припомнил наши разговоры перед моим отбытием в Портсмут на переговоры по окончании Русско-японской войны, когда я не только сначала с пафосом вещал ему о долге правителя отстоять победу его народа, но еще и добился потом практически всего, чего планировал добиться и что мы с ним тогда обсуждали. Вследствие этого, а также, естественно, под воздействием вышедшего из себя Сергея Юльевича у племянника и зародилась дурацкая мысль о том, что на Витте свет клином не сошелся и что у него, государя, имеется еще один кандидат на пост председателя Совета министров вместо этого, гнусно и непотребно ведущего себя сейчас. Да и ошибок таких, как с этим договором, новый кандидат совершенно точно не допустит. Вот так, слово за слово, и получил ежик по морде…
Короче, на следующий день после встречи с Витте Николай вызвал меня в Зимний, где он квартировал с куда большей охотой, чем его отец, и категорично заявил, что решил возложить на меня обязанности председателя Совета министров… вогнав меня в ступор не менее чем на полчаса. Я говорил все положенные слова и принимал поздравления от окружающих на автомате, а вернувшись во дворец, минут десять матерился в одиночестве в своем кабинете. Потому что ни на что другое не был способен.
Впрочем, потом, спустя сутки, я слегка успокоился. В конце концов, в этом назначении были и свои положительные стороны. Теперь, после столь явного выражения доверия ко мне со стороны государя, число недоброжелателей, громогласно протестовавших против всех моих нововведений в армии, резко уменьшится. Да и флотская оппозиция поутихнет — и из уважения к моему новому посту, и оттого, что вскоре получит в свои загребущие лапы дредноуты… Я же теперь не просто могу, но и обязан буду держать руку на пульсе нашей внешней политики, чем ранее пренебрегал и вследствие чего мы получили такой ублюдочный договор с англичанами.
Нет, союзный договор с Британией нам был нужен, более того — жизненно необходим, поскольку полностью отвечал и нашим интересам, и текущему развитию ситуации, но такой, в соблюдении которого они должны быть заинтересованы как бы даже не более нас. Мы же, повторюсь, получили договор, который они смогут разорвать при первом удобном случае. И я сильно подозревал, что они же этот самый случай будут усиленно готовить… Исправить уже ничего было нельзя. Ибо если мы попытаемся отказаться от каких-то требований, уже имеющихся в договоре, будет только хуже. А если дадим англичанам шанс его разорвать — можем в грядущей войне оказаться против Англии и Германии вместе взятых…
Но с другой стороны, прыгать перед гордыми бриттами как цирковая собачка на задних лапках и падать брюшком кверху по первой же команде я тоже не собирался. Так что переговоры насчет постройки дредноутов прошли в максимально жестком ключе. Ну, для текущей ситуации, конечно…
Я воспользовался этими переговорами, чтобы осторожно дезавуировать наши планы относительно черноморских проливов, сообщив англичанам, что мы заказываем корабли для Балтийского и Тихоокеанского флотов. А также для возможной охраны северных конвоев, с помощью которых собираемся снабжать своих союзников в случае, если война между Entente и Тройственным союзом все-таки разразится. Поскольку в этом случае Балтика и Средиземноморье будут совершенно недоступны для международной торговли, либо движение по ним окажется сильно затрудненным, а прожить без нашего хлеба, мяса, шерсти, льна и других товаров соратникам по коалиции будет очень непросто. Потому мы вот прямо в следующем году начинаем изыскательские работы для строительства порта в Кольском заливе…
То есть о черноморских проливах не было сказано ни слова. Демонстративно. Уж не знаю, успокоило это англичан или нет, но по моим субъективным ощущениям, некая угрюмая настороженность, присутствовавшая в самом начале переговоров, исчезла. И сами переговоры прошли в более благожелательной атмосфере, чем начались.
Ни их пушки, ни их электрику, ни их приборы управления огнем, ни их двигательные установки я брать не захотел. Обойдутся. Мне что, после первого же сражения со значительными повреждениями корабли до конца войны на прикол ставить?
Потому что в случае получения этих самых повреждений двигательной установки ни о каком серьезном ремонте и речи быть не может — в Англию мы их не перегоним, а делать здесь… да легче будет их заново построить. Пока разберем повреждения, пока приедут специалисты завода-изготовителя (а они явно не будут особенно торопиться, потому что во время войны у них и на родине будет много работы), пока закажут детали, всякие там турбинные лопатки и иную муть, пока их доставят по морю в свободный порт (скорее всего, в Архангельск или в новый, на Коле, если успеем его построить — Балтика-то будет перекрыта немцами), пока довезут до санкт-петербургских верфей — война закончится.
Что же касается артиллерии, то, кроме естественного желания заработать, у меня было подозрение, что, заказав артиллерию у них, мы хрен получим после начала войны еще не переданные корабли. Англичане их себе оставят. А так, без вооружения, они им не нужны будут. И свое не установишь, потому что для этого потребуется так изменить конструкцию, что легче будет построить новый корабль. Мы же при необходимости башни сумеем и в Архангельске смонтировать, вернее в Северодвинске, на судостроительном заводе, строящемся сейчас неподалеку от Николо-Карельского монастыря, что в тридцати пяти верстах от Архангельска. Свой судоремонтный и судостроительный завод на севере в связи со все более интенсивной эксплуатацией Севморпути нам был жизненно необходим…
Так что англичане должны были построить нам корпус с местами под башни, установить броню, нашу электрику, присланные нами двигательные установки и перегнать корабли в Санкт-Петербург, где на них будут установлены артиллерия и оптика. Но общую сумму контракта, хоть и примерную, англичане уменьшать отказались и стояли на своем, угрожая разрывом договора. Эк их припекло-то… Пришлось «добирать» заказ на требуемую англичанами сумму. В результате мы сошлись не на четырех, а на восьми дредноутах — двумя сериями по четыре корабля. Причем первую серию мы обязались заказать у них не позднее середины 1910 года, вследствие чего наша делегация, включающая в себя как инженеров-кораблестроителей, так и представителей артиллерийских и турбинных заводов, должна была прибыть на «Виккерс» и «Армстронг» уже в январе, дабы принять участие в разработке проекта.
— А если все-таки притормозить с новыми школами? — с надеждой спросил Кац.
— Нет, — зло буркнул я.
— Ну а может, не будем сейчас затеваться с Онего-Беломорским каналом?
— Будем, — снова зло отозвался я.
— А может, тогда дорогу до нового порта в Кольском заливе отложим на годик-другой?
— Нет, — вздохнул я.
Дорогу-то на Романов-на-Мурмане, как здесь должен был именоваться еще не существующий Мурманск, отложить было можно. Как и разработку апатитовых месторождений Колы. Все равно надобность в незамерзающем порте на Баренцевом море остро проявится только после начала войны, а до того момента нам вполне хватит Балтики. Вот только именно к началу войны нам срочно потребуются во всё больших объемах свинец, медь, олово, хром, ванадий и так далее — в Карелии все это имелось в достаточном количестве. Уж что-что, а карельские горнорудные активы я знал прекрасно. Так что районы, куда надо было направлять геологические экспедиции, дабы легализовать мои постзнания,  я представлял точно… Но вот как организовать добычу без наличия железной дороги — не представлял.
— Тогда сам думай над своим бюджетом! — взвился Кац. — Ну как, как я тебе все это сделаю на эти деньги?!
Я вздохнул. Ну да, сейчас мы с Кацем обсуждали бюджет на 1911 год. Несмотря на наличие у меня как премьер-министра целого министерства финансов во главе с очень толковым Плеске, Кацу в этом деле я доверял куда больше. Я считал, что Яков способен отыскать возможности и ресурсы там, где все остальные будут лишь тупо разводить руками… Хотя Эдуард Дмитриевич Плеске действительно был великолепным специалистом, к тому же относился ко мне лично чрезвычайно хорошо. Это было вызвано тем, что Евгений Сергеевич Боткин, считавшийся моей личной креатурой, сумел несколько лет назад вытащить его с того света. Во всяком случае, как утверждал Боткин, которого я в очередной его приезд в Санкт-Петербург попросил осмотреть Эдуарда Дмитриевича, еще бы пара недель — и даже он уже ничего не смог бы сделать.
А Евгений Сергеевич уже развернулся настолько круто, что меня только оторопь брала. Кроме панацелина, его лаборатория сумела выделить из какой-то дряни, именующейся «лучистыми грибами», еще один препарат, который на раз лечил туберкулез. Наш доктор, кстати, жестоко страдал от того, что слишком поздно занялся этим направлением и не успел выделить активное вещество до того, как умер его коллега доктор Чехов, которого Боткин очень уважал. Впрочем, в первую очередь за его литературные, а не медицинские таланты.
Что же касается хирургии, то во время очередного посещения Магнитогорской городской больницы я наткнулся там на пациентов, которые хромали по коридору с неким сооружением на ноге, очень напомнившим мне аппараты Илизарова. Вот что значит дать талантливым людям в руки ресурсы и возможности. Эх, еще научиться бы определять, действительно ли человек талантлив или так, сплошные амбиции и самомнение…
Ну так вот, даже с помощью почти всемогущего в моих глазах Каца этот проклятый бюджет у нас ну никак не сходился. А всё чертовы английские дредноуты!
Группа офицеров и конструкторов во главе с моим заместителем по кораблестроительным программам адмиралом Григоровичем и главным судостроителем капитаном II ранга Крыловым выехала в Англию еще перед Крещением. Работы над проектами новых дредноутов для русского флота шли почти четыре месяца и завершились утверждением проекта линейных кораблей, первые два из которых были заложены на английских верфях 11 и 14 мая 1910 года.
Корабли получились просто великолепные, соединили в себе достижения обеих кораблестроительных школ — русской и английской. Причем в британском парламенте даже разразилась буря по поводу того, что корабли, строящиеся для русских, оказались заметно сильнее тех, что англичане строили для себя. Они-то пока вооружали свои корабли максимум тринадцати с половиной дюймовыми орудиями, а на наших планировались пушки четырнадцатидюймового калибра. Да и по водоизмещению наши линкоры превосходили английские. Наши должны были иметь нормальное водоизмещение двадцать девять тысяч тонн, максимальную толщину главного броневого пояса триста сорок миллиметров, девять четырнадцатидюймовых орудий в трех трехорудийных линейно-возвышенных башнях и двадцать стотридцатимиллиметровых скорострелок в десяти двухорудийных башнях, расположенных по бортам на палубах и надстройке в виде перевернутой W. Так что, кроме шести четырнадцатидюймовок, огонь по носу могли вести еще по шесть стотридцатимиллиметровых башен, то есть по двенадцать орудий. На кормовом ракурсе огонь вели те же двенадцать стотридцатимиллиметровок и три четырнадцатидюймовки. Бортовой же залп был самым мощным, поскольку включал в себя все девять четырнадцатидюймовок и десять стотридцатимиллиметровок. Скорость полного хода с нашими турбинами должна была составить не менее двадцати пяти узлов. Впрочем, чтобы не дразнить англичан, в проект были заложены всего двадцать два. Мы занизили мощность планируемых к установке турбин, но сделать это удалось вследствие разработки турбин нового поколения, выдававших на тонну веса куда большую мощность, чем все известные ранее. Это было достигнуто не революционным, а эволюционным путем — сокращением расстояния между аппаратом и вентиляторными ступенями, использованием новых, более легких и прочных сплавов для лопаток турбин, разработанных в Магнитогорском университете, и другими усовершенствованиями. А также на порядок большим математическим обсчетом всего механизма. Новейшие электромеханические расчетные системы производства фабрики Однера-Давыдова уже достигли уровня простеньких инженерных калькуляторов моего времени, что позволяло значительно сократить время математической проработки сложных проектов типа тех же турбин, мостов, транспортных потоков и крупных зданий, либо обсчитать их подробнее и точнее. А для турбин, паровых машин паровозов, электрогенераторных установок, промышленных и судовых дизелей и иных подобных установок еще и, во-первых, существенно сократить время на проектирование, а во-вторых, заметно улучшить такие показатели, как надежность, экономичность и удельный расход материалов…
Так что заложенные в проект вес и размерения ГЭУ вполне убедили англичан в том, что с такой двигательной установкой наши линкоры никак не смогут показать скорость выше указанной. И это к лучшему.
В общем, корабли получились неплохие и к 1914 году должны были стать одними из сильнейших и надежнейших в мире. Впрочем, в сроках начала войны я был сейчас ну совершенно не уверен. По мне было бы лучше отодвинуть ее как можно дальше. Программа перевооружения и реконструкции береговой обороны должна была в основном завершиться к 1912 году; к этому же сроку мы планировали одолеть первый этап программы развития легких сил флота, а также закончить переподготовку и сильно продвинуться в перевооружении корпусов первой очереди в армии. Так что 1912-й — это был самый ранний срок, когда стоило ввязываться в мировую войну. Не потому, что мы бы к этому году оказались полностью к ней готовы. Просто к 1912-му мы бы прошли все свои, на мой взгляд, ключевые этапы подготовки и уж точно были бы куда лучше готовы к войне, чем Российская империя в той, другой реальности к 1914-му, в котором она в нее и ввязалась. А так план подготовки был рассчитан до 1916 года. К началу 1914-го мы должны были получить от англичан последние два из восьми заказанных им дредноутов, полностью закончить переподготовку и развертывание армии мирного времени и приступить к созданию мобилизационных резервов обученного личного состава для формирования корпусов второй очереди. То есть подготовиться к войне где-то наполовину или даже на две трети. А вот к 1916-му…
Я снова вздохнул. Ну не даст нам никто этого времени. Дай бог, до 1912-го дотянем. Насколько я помнил, в той истории, что здесь знал только я, войну начали немцы, первыми завершив перевооружение и переподготовку своей армии и посчитав, что имеют неплохие шансы на победу. Русская программа реформ и перевооружения должна была завершиться позже — то ли к 1916-му, то ли к 1917 году, — и к тому моменту предполагалось накопить мобилизационные запасы оружия и боеприпасов. Не успели…
И здесь точно не успеем. Ну вот точно! Хотя мобилизационные запасы я гнал так быстро, как только мог, специально даже затягивая с перевооружением армии, хотя это противоречило и всеобщей практике, и просто здравому смыслу. Все и всегда сначала перевооружали имеющуюся армию и, лишь закончив с этим, начинали накопление мобилизационных запасов. Я же существенную часть нового вооружения и снаряжения направлял на мобилизационные склады. Военная реформа у нас перешла в завершающую стадию и сейчас привлекала пристальное внимание всех соседей. Так что этим шагом я в первую очередь пытался создать у потенциальных противников мнение, что нашей армии еще далеко до пика боеспособности, что нам еще работать и работать. Мол, не торопитесь с началом войны, подготовьтесь получше, время еще есть — успеете. И вообще, сейчас наш свежеиспеченный Генеральный штаб активно работал над обширнейшей программой дезинформации, призванной максимально скрыть наши истинные возможности и тем самым как можно дальше отодвинуть войну.
И все равно я был уверен, что мы не успеем закончить все планируемое. Ситуация немного другая. Англичане, похоже, к настоящему моменту оказались здесь заметно слабее, чем в той истории, что здесь знал только я. Впрочем, не они одни. Несколько слабее выглядели и Германия, и Франция. И причиной тому была, похоже, Россия. Все верно, в мире ничего из ниоткуда не происходит и никуда не девается. Если в этом варианте реальности, который сложился моими усилиями, Россия стала куда сильнее, значит, это было скомпенсировано ослаблением других держав. Ну, относительным, конечно, по сравнению с тем, какими они смогли бы стать, ежели бы все развивалось так, как это уже случилось в «моей» истории. Более или менее в сходных рамках с той историей, которую здесь знал только я, из крупных государств держались только, пожалуй, Австро-Венгрия и Италия. Опять же потому, что у нас с ними и в другой истории особенных пересечений не было. А с немцами были, и частые. Как и с французами. Мы, вследствие массированного притока трансваальского золота, которое я предоставил родимому государству в кредит под божеский процент, а также куда лучшего развития промышленности, не только заметно меньше «кормили» французов своими процентами по займам, но и куда скуднее вкладывались во французскую промышленность военными и промышленными заказами. Как, впрочем, и в немецкую. С какого-то момента уже стало незачем. Очень многое из того, что в моем варианте истории мы закупали у немцев, французов и англичан, ныне Россия производила сама. И не только для себя производила, но еще и торговала произведенным, оттяпав существенный кусок европейского рынка в первую очередь у немцев, — тем же медицинским оборудованием, а также самолетами, автомобилями, проводом, кабелем, электротехническим оборудованием и лампами накаливания, экскаваторами, судами и так далее. Да что там рассусоливать — одно то, что мы держали почти четверть европейского рынка автомобилей, вполне успешно конкурируя с «Рено», «Остином», «Даймлером», «Панар-Левассером», «Падеусом», «Фиатом», «Триумфом», «Бенцем» и другими европейскими производителями, уже говорило само за себя. А ведь мы и о сырье не забывали. Например, европейский рынок кожи удалось подгрести под себя почти полностью, опять же существенную часть свинца, цветных металлов, ту же электротехническую медь и алюминий немцы закупали в России. Так что сразу после начала войны у них начнутся серьезные проблемы с сырьем. Ну да на то и расчет был, когда мы начинали поставки всего этого в Германию с существенным дисконтом к среднемировой цене. Чтобы собственные немецкие производства не выдерживали конкуренции и разорялись. Но все равно немцы перли мощно. Да они на одних поставках в английскую Южную Африку скомпенсировали, по моим прикидкам, едва ли не треть всего недобранного с нас, вынув эти средства, соответственно, из кармана англичан. И как и в той истории, что я знал, должны были подготовиться к войне первыми. Уж больно сильно ударили по англичанам южноафриканская война и проигрыш японцев в Русско-японской…
— Ладно, давай думать, что мы можем сделать.
— Ничего, — тут же отозвался Яков. И с нажимом добавил: — Мы. Ничего. Не. Можем. Сделать. Понятно?
Я помрачнел:
— Ты мне зубы не заговаривай. Сколько у нас там в финансовых резервах?
— О, Господи! — вскинул руки к потолку Кац. — Ну Ты же есть, я точно знаю, ну вразуми Ты этого идиота! Ну всё же, всё же просрет!
— Кац, обрезанец хренов! — рявкнул я. — А ну заткнись и отвечай по существу!
Если бы я обозвал его жидом или евреем, что в это время было почти равнозначно, он бы мне не простил. И не потому что это звучало оскорбительно — для нынешнего времени это были куда менее обидные слова, чем в покинутом мною будущем. Просто Яков не любил евреев. Вот и пришлось подбирать слово.
— Не хватит, — после долгого молчания буркнул он.
— То есть как не хватит? — не понял я.
Общий объем моих активов, по моим же, причем весьма скромным, прикидкам составлял что-то около годового бюджета Российской империи. Нет, ежегодный доход был значительно ниже — раз в десять — и во многом потому, что существенная часть наличного золота у меня находилась «в аренде» у государства или была предоставлена Государственному банку в кредит под смешной процент, едва покрывающий инфляцию. Но едва ли не треть активов составляли финансовые резервы, которые можно было запустить в дело. И чего, этого  не хватит? Еще почти трети бюджета страны на несколько, пусть и довольно затратных, но всего несколько  проектов не хватит?!
— На кое-что, конечно, хватит, — огрызнулся Кац. — Скажем, на твои запорожские проекты, на железную дорогу до Колы, на Карельские рудники и на твой дурацкий канал от Онежского озера до Белого моря. Но на весь запланированный тобой пакет… Ты хотя бы вчерную прикидывал, сколько все это стоит? И вообще, я никак не могу понять, почему мы должны будем строить это за свой счет, да еще с минимальной прибылью? Или скажешь, не так? Да одни только эти твои игры со скоростными катерами чего стоят! Я не подписывался финансировать опытно-конструкторские кораблестроительные программы флота страны!
Я зло скрипнул зубами. Ну Яков, ну сволочь… Всё, хрен я тебе буду еще хоть что-нибудь рассказывать!
Дело в том, что строительство дредноутов пробило в бюджете флота такую дыру, что затевать еще что-то, кроме уже принятых и действующих программ, я не рискнул. Дело было не только в английских линкорах. Дело было в том, что по информации, добытой ребятами Бурова, турки заказали англичанам линкор-дредноут для своего флота. Проект уже был вроде бы готов, и строительство должно было начаться в будущем году. Поэтому нам срочно потребовалось предпринять меры для усиления нашего Черноморского флота, что означало закладку в будущем году в Николаеве двух линкоров. Снова отдавать деньги англичанам я был не намерен. Да и хрен бы турки пропустили наши линкоры, построенные где-то еще, через свои проливы в Черное море. Выходило, будем строить их сами. Линкоры должны были стать практически однотипными с теми, что уже строились для нас англичанами. Вполне удачный проект, так чего мудрить?..
Короче, это снова пробило в нашем бюджете заметную дыру. Да и вообще имеющихся бюджетных денег нам катастрофически не хватало, как мы их ни искали. Сразу после обрушившегося на меня назначения на пост премьер-министра мы с Кацем прошерстили все статьи, Канареев «оказал помощь» МВД и нескольким жандармским управлениям, но все наши усилия по оптимизации бюджета привели к тому, что мы смогли вытянуть еще миллионов сорок. Даже посадкой десятка нечистых на руку подрядчиков. А более не нашлось. Совсем. Я даже удивился. Это что же, у нас в России воровать перестали? Оказалось — нет. Воруют. Но мало. И прилично. То есть не напрямую тащат, а цену завышают немного, отход материала увеличивают, опять же чуть-чуть, и так далее. Политика кнута и пряника, начатая еще со времен Маньчжурского замирения, когда попавшихся на крупном воровстве и приписках тут же отправляли на рудники, а сумевшие сделать дело и если чего и урвать, то аккуратно — понемногу, не торопясь, выходили в миллионщики, принесла свои плоды. Бывшие «торговые короли», нагло разводившие бюджет на миллионы, мало-помалу либо переместились в места, оказавшиеся для них не столь уж отдаленными, либо, сделав выводы, перестали щеголять своей лихостью и расползлись по щелям. А их место заняли другие — не такие наглые, но гораздо более работящие и настроенные именно на результат. То есть даже шанс своровать что-то теперь имелся только у тех, кто мог предъявить полученный результат. И никак иначе. Так что если раньше торговый народ или железнодорожные «бароны» в открытую хвастались тем, на сколько они объегорили казну, сейчас делать что-то подобное стало уже не просто опасно, а вообще даже неприлично. И на такого хвастуна, если он начинал похваляться, даже в своей компании смотрели как на быдло. Ну и конкуренция у нас тут, совершенно точно, была на данный момент куда выше, чем в той истории, которую я знал. По моим, хоть и крайне примитивным, прикидкам (ну не было у меня точных данных по уровню промышленного развития России к 1910 году в покинутой мной истории), число промышленных предприятий в стране к настоящему моменту превосходило таковое на тот же год в другой истории не менее чем в два с половиной раза. А по числу работающих на них — так и вообще раз в восемь. А это уже как бы не на порядок более высокий уровень конкуренции, знаете ли…
Так что оптимизировать бюджет и резко сократить его потери, используя не только органы МВД и отдельного корпуса жандармов, но и вышколенный персонал Службы безопасности Канареева, к настоящему моменту насчитывающий почти восемьсот человек, и группу финансовых аналитиков Каца, как я самонадеянно планировал, не удалось. Ну нечего там было особенно оптимизировать. Все было крепко сбито и обоснованно. Каждый из пяти миллиардов семисот миллионов рублей государственных расходов сидел плотно в своей статье, и его нельзя было никуда выдернуть. Ну не мог я свернуть программу строительства больниц и фельдшерских пунктов, ибо они позволили резко, почти в семь раз, уменьшить детскую смертность и почти в четыре раза — смертность среди взрослых. Ну, вкупе с новыми лекарствами, естественно…
А как сократить программу финансирования разворачивающейся сейчас в стране сети ремесленных и земледельческих училищ, если именно благодаря им нам удалось серьезно, как минимум в два раза повысить средний технологический уровень и российской промышленности, и сельского хозяйства?
Или школы? Нет, мы продолжали строительство школ в стране за счет средств, собранных Обществом вспомоществования народному образованию, но школ, строящихся за его счет, все равно было мало для того, чтобы выйти на всеобщее семилетнее образование в более или менее приемлемые сроки. Да и само строительство школьных зданий всех проблем не решало. Школы надо было содержать, ремонтировать, для них надо было обучать учителей, из-за увеличения их числа требовалось увеличивать число сотрудников школьных инспекций и так далее.
А как быть с высшей школой? За последние пять лет в России было открыто четыре новых университета и около сорока новых институтов. И все равно наблюдался дефицит специалистов с высшим образованием.
А переселенческая программа? По расчетам Центрального статистического комитета при МВД Российской империи, к 1910 году общее число переселенцев в Сибирь и на Дальний Восток подросло до пяти миллионов человек. И это без учета моей «вотчины». Но Столыпин утверждал, что это очень мало. Просто катастрофически мало. Нужно было в разы больше. А в идеале даже и на порядок. И это только с учетом того, что мы будем иметь еще лет пятьдесят прогрессивного прироста населения, то есть как минимум его удвоение каждые лет двадцать пять — тридцать… Петр Аркадьевич считал, что только для запуска программы успешного развития Сибири и Дальнего Востока там необходимо иметь не менее тридцати миллионов населения. Так что программу переселения требовалось не сокращать, а интенсифицировать, что опять же требовало дополнительных расходов.
А строительство новых железнодорожных и водных путей? Я знал о двух каналах, которые надо было построить как можно быстрее — Беломорканал и канал Волга-Дон. Недаром большевики именно с них начали промышленное возрождение страны. Ну, не только с них, естественно, но, скажем, гидроэлектростанцию на Днепре, то есть тот самый знаменитый Днепрогэс, как и весь комплекс комбинатов Запорожья, от металлургических до алюминиевых заводов, я собирался строить сам и на свои деньги. Дело в том, что, как выяснилось, некоторые сплавы гораздо выгоднее было производить методом электродуговой плавки. Вот я и решил перенести их производство на новый завод. Да и залежи железной руды Криворожья уже вполне можно было осваивать в промышленном масштабе. Так что аккурат к началу войны, если она начнется в сходные сроки, первые домны и печи запустим…
Но даже на эти явно необходимые экономике проекты выкроить бюджетные средства никак не удавалось. Да и с перевооружением армии и флота не все так просто было. Уже с этого года мы начали наращивать военный бюджет, а для того чтобы удержаться в графике, который позволил бы нам ввязаться в войну хотя бы с несколько большими шансами на ее успешное с нашей стороны завершение, необходимо было в следующем году его едва ли не утроить. Потому что с 1911 года мы снова увеличивали сроки службы солдат, причем разворачивая призыв в более крупных масштабах, чем прежде. Если до реформы солдат служил пять лет, зато призывались на службу всего около половины теоретически подлежащих призыву, а начав реформу, мы резко уменьшили численность армии простым уменьшением сроков службы по призыву до одного года и никак не расширяя призывную базу, то теперь мы собирались призывать всех, кто окажется годен. С учетом сокращения срока службы по сравнению с дореформенным до двух лет и увеличения числа сверхсрочнослужащих выходило почти баш на баш с тем, как было до реформы.
Так что армия в течение следующего года должна была достигнуть численности где-то около полутора миллионов человек. А переход армии на новые штаты и программы боевой подготовки? Ведь это значит, что расходы только на боеприпасы для текущей боевой подготовки увеличатся как минимум в двенадцать раз. А новое снаряжение? Знаете, во сколько обойдется оснащение всего личного состава такой банальной вещью, как каска? А без нее никак. На занятиях по военной истории нам рассказывали, что англичане подсчитали: применение касок сократило их потери убитыми на двенадцать процентов, а ранеными — почти на тридцать. Нам что, эти люди лишние, что ли? Кстати, каска у нас получилась очень похожей на немецкую. Да-да, ту самую, с рожками, каковые на самом деле вовсе не рожки, а вентиляционные патрубки. Ну да нам на той же военной истории рассказывали, что, когда немцы решили принять на вооружение каску, они с немецкой педантичностью провели целую серию исследований, точно определив ее наилучшую форму. Кстати, именно при проведении, судя по всему очень похожей на немецкую, но уже нашей серии исследований мы выяснили, что бесполезно делать каску, не пробиваемую винтовочной пулей в лоб по нормали. Потому что даже если каска и не будет пробита, то удар пули окажется такой силы, что просто сломаются шейные позвонки… В общем, придется теперь американцам свою будущую каску именовать «Ivan».
Короче, принимаясь за анализ и прикидки нового бюджета, я был полон самых радужных надежд. И вот теперь выяснилось: бюджет что тришкин кафтан не налезает на стоящие перед нами задачи. А отказываться хотя бы от одной из них я не собирался…
— Ну чего молчишь? Скажешь, не так?
— Так, — хмурясь, кивнул я.
Яков имел в виду мое решение, принятое после того, как я понял, что не смогу выделить из бюджета флота никаких, даже самых скудных средств на развитие программы торпедных катеров, взять ее финансирование на себя. Я сделал это в форме вроде как одолевшей меня блажи собирания коллекции скоростных лодок. Ну вот вздумалось русскому великому князю, моряку и миллиардерщику, побаловать себя такой мелочью, как коллекция самых быстрых лодок в мире, он и объявил, что учреждает ежегодные международные гонки в Финском заливе на замкнутом маршруте протяженностью двести миль. Гонки проводились дважды в год, в мае и октябре, победитель первой получал премию в десять тысяч рублей, второй — пятнадцать тысяч, если же гонки выигрывал один и тот же участник, к этим суммам ему добавлялось еще пятнадцать тысяч рублей. То есть общая премия могла составить сорок тысяч. Плюс к этому я выкупал все понравившиеся мне катера за цену, назначенную их создателем. Ограничений было три: длина — не более восемнадцати метров, ширина — не более трех с половиной и грузоподъемность для полностью снаряженного катера — триста пудов. Считалось, что этот вес предусмотрен на обустройство роскошной каюты и ее отделку, а также на дюжину гостей-пассажиров, но реально я надеялся уместить на катер две торпеды и иное необходимое бортовое вооружение и оборудование. Ограничения же по размерам нужны были для того, чтобы созданный по образцу гоночного торпедный катер можно было перемещать по железным дорогам, хотя бы используя мои восьмиосные железнодорожные платформы-транспортеры для орудийных стволов. Но когда Кац спросил, зачем мне все это, я имел глупость сообщить ему, что это нужно не мне, а флоту. Вот он меня сейчас и шпынял, намекая на мои же сказанные когда-то слова о том, что каждый должен заниматься своим делом и что содержать армию — это дело государства.
— Слушай, а может, слегка того, притормозим военные программы? — невинно поинтересовался Кац. — Ну с кем нам сейчас воевать-то? Отношения с французами — отличные, с англичанами — наладились, с немцами — более-менее, а больше нам никто не страшен. Те же турки или австрийцы для нас сейчас не противники.
Я скрипнул зубами. Ну куда Яков лезет? Ну какого хрена?
— Яша, — ласково начал я, — а скажи-ка мне, друг милый, если… ну вдруг?.. у нас тут сейчас начнется обострение с австрийцами, немцы как, за них не подпишутся?
Кац скривился.
— А если у нас начнутся напряги с турками, то они точно останутся с нами один на один?
Он молча отвернулся. Я не стал продолжать — и так все было ясно. Предчувствие того, что мир прямым ходом движется к большой войне, уже висело в воздухе. И никакие телодвижения России устранить это не могли. Так что военные программы ни урезать, ни растягивать на более длительный срок было нельзя. Особенно армейскую реформу.
— Ладно, Яков, давай заканчивать, — вздохнул я. — Ничего мы сегодня больше не выжмем. И это… давай-ка прикинь наши резервы. Все запланированные проекты мы сокращать не будем, но если так, надо точно определить, на каких можно быстро получить отдачу, а какие будут окупаться долго. Прикинем, проведем селекцию… — попытался я задобрить своего финансового гения.
Но Яков меня мгновенно раскусил:
— Алексей, не ты ли сам говорил мне, что один человек, каким бы он ни был богатым, не может содержать страну?
Я поморщился. Ну да, было…
— А не ты ли сам говорил мне, что цель предпринимательства — прибыль? И только обеспечив стабильную прибыль, человек может задуматься над тем, как тратить получаемые деньги?
Я молчал. А что говорить — и это было.
— Так вот, я вынужден сказать тебе, что если мы возьмем на себя те проекты, которые ты непременно хочешь запустить, но которые не потянет казна, пусть даже это будут самые прибыльные из них, а также займемся теми проектами, которыми ты хочешь заняться сам, то, по моим прикидкам, мы в ноль съедим все наши запасы. Даже если продадим все американские активы и все активы в иных странах. Более того… — Яков замолчал, смерил меня ледяным взглядом и продолжил: — Шанс на хоть сколько-нибудь успешное завершение этих проектов мы имеем только в том случае, если не только пустим в дело все накопления нашего концерна, но и… — Он опять сделал паузу, а затем твердо закончил: — Все возможные активы, до которых сумеем дотянуться. Вообще все, понимаешь? То есть не только твои, но и мои, и Викентия, и Мефодия, и тех наших старших управляющих, которые решатся довериться тебе. И еще наделаем займов под залог твоих заводов. Причем, заметь, на хоть какую-то прибыль мы сможем рассчитывать только в том случае, если эти проекты, во-первых, будут доведены до этапа выхода продукции, и во-вторых, на их продукцию будет такой уровень спроса, который полностью покроет все издержки. То есть они не будут остановлены на этапе строительства или просто не растянутся на значительное время из-за каких-нибудь препятствий — от резкого взлета цен на стройматериалы и продукты до кризиса, войны или мора. Ты можешь быть в этом уверен? Подумай…
Весь вечер после этого разговора с Кацем я просидел в кабинете, черкая листы бумаги и складывая цифры столбиком. По всему выходило, что Яков прав: я слишком замахнулся. Но, ёшкин кот, как же все было в строку! Если вдруг — ну вдруг? — войну удастся оттянуть хотя бы до того же 1914-го, то большая часть проектов уже заработает и, соответственно, начнет приносить деньги. А кое-какие и вообще вследствие этой самой войны должны будут принести барыши покрупнее, чем в мирное время. Но даже если война начнется и ранее, скажем, в 1912 году, всё, по-моему, будет обстоять не так страшно, как представлял себе Кац. Да, весь финансовый резерв мы к тому году точно подъедим, да и с кое-какими американскими активами придется расстаться, зато у нас образуется столько заделов, что потом, по окончании войны, мы совершенно безболезненно проведем демобилизацию. Да и во время войны будет чем занять пленных, если они появятся.
Но главное было не в этом, а в том, что, если нам удастся в обозримые сроки, то есть где-то до 1920 года, ввести в строй все запланированное, ни о какой индустриализации России и думать не понадобится. Впрочем, она в той истории, что здесь знал только я, потребовалась не столько потому, что царская Россия была столь уж отсталой, сколько потому, что за время революции и Гражданской войны мы потеряли до восьмидесяти шести процентов всего промышленного потенциала и от семидесяти до девяноста процентов квалифицированных кадров. Ну надо же, какие молодцы большевики! Сначала, вцепившись во власть, до основания разрушили страну, а затем угробили еще порядка двенадцати-пятнадцати миллионов человек, чтобы через двадцать лет и на пятнадцатый год своего правления едва выйти на уровень того, что страна уже имела к 1913 году! Но вот бы вообще не допустить устроенного этими «строителями светлого будущего» двадцатилетнего провала. Потому что, если все у меня получится, мы к 1920 году не просто станем самой крупной экономикой Европы, но и почти допрыгнем до американцев. А то и обгоним их. Поскольку большую часть из тех одиннадцати миллиардов долларов, что ушли в САСШ из Европы во время Первой мировой в той истории, которая здесь была известна только мне, я собирался захапать себе. Причем и себе как предпринимателю, и себе как подданному и председателю Совета министров Российской империи… А если учесть, что в этом случае после окончания Первой мировой войны, при условии, что она окончится для нас более удачно, чем в прошлый раз, в наше почти полное распоряжение попадут такие рынки, перед которыми Латинская Америка, на жестокой колониальной эксплуатации которой как раз и поднялись САСШ, окажется мелким провинциальным базаром, то открывающиеся перед страной перспективы способны были заворожить любого человека с более или менее развитым воображением.
Вообще-то американцы вызывали у меня даже некоторое восхищение. Они первыми додумались: для того, чтобы получать прибыль от колониальной эксплуатации какой-либо территории, ее совершенно не требуется делать своей колонией. То есть не надо вешать себе на шею еще и заботу о местном населении (ну там медицинское обеспечение, строительство школ, детских приютов, поддержание порядка и законности, оказание помощи в случае голода, природных катастроф и так далее). Нет, достаточно просто купить руководство страны, и она, формально оставаясь независимой, в полном объеме предоставит тебе все преимущества метрополии по отношению к колонии. Более того, если ты построишь там одну (а не сеть) больниц, два (а не сеть) детских приюта и четыре (а не сеть) школы, еще и будешь выглядеть в глазах аборигенов благодетелем. Правда, требуется каким-то образом обеспечить себе эксклюзивные права и не допустить перекупки уже купленного правительства другими игроками. Ну дык для этого есть доктрина Монро и чрезвычайно развитая и натренированная «свободная» пресса, красочно и убедительно доказывающая, что вот такая поза и именно под этим клиентом — дорога к светлому и демократическому завтра, а то же самое, но вид сбоку и с другим — отсталость, мракобесие и тоталитаризм. Ну или что у нас тут здесь и сейчас олицетворение вселенского зла…

Следующие несколько дней прошли в мучительных сомнениях. Так что же делать? Отказаться? Но именно сейчас у меня появилась уникальная возможность сделать рывок. В первую очередь, потому, что я занимаю ключевую позицию в российской системе власти. А сколько я пробуду на посту председателя Совета министров — один Бог знает. Витте, уйдя с поста, пока что вел себя тихо, но я не сомневался: в ближайшее время он начнет интриговать против меня. Даже если он лично не хочет этого (в чем я сильно сомневался). Просто вследствие того, что он являлся представителем группы промышленников, которым категорически необходимо достаточное влияние в высших эшелонах власти. А я эти эшелоны полностью подмял под себя. Тем более что в текущем варианте истории Витте ушел без позорного Портсмутского мира и без не менее позорного прозвища Полусахалинский, поэтому он все еще был в авторитете, который в «прогрессивных» кругах, пожалуй, даже и повысился. Ну как же — «жертва царского произвола».
Да и без Витте деятелей, считающих, что они уже созрели для того, чтобы «порулить» страной, и способны сделать это куда лучше, чем я, хватает. Так что смогу ли я досидеть в кресле премьера хотя бы до начала войны — бабушка надвое сказала. А вот сейчас, в данный момент, я еще в этом кресле и потому могу не только запустить проекты, но и оказать им на старт-апе максимальную поддержку. И даже если потом, после запуска, многое из того, во что вложился, у меня «отожмут» — ну что ж… главное, чтобы и в этом случае проекты все равно кто-нибудь довел до конца. А финансовые потери… На то, чтобы моя тушка продолжала существовать вполне себе необременительно весь отведенный мне Господом срок, вполне хватит и того, что я буду получать как член императорской фамилии. Нет, мои долги, если таковые образуются, бюджет на себя хрен возьмет — я и сам буду категорически против. Но с голоду помереть мне точно не дадут. И в тюрьму вряд ли посадят. Вот только как быть с ребятами? У них-то такой «подушки безопасности» точно нет…
Впрочем, у меня были кое-какие мысли.
Спустя неделю, в течение которой мы с Яковом старательно и даже несколько демонстративно обходили эту нашу животрепещущую тему, я пригласил его к себе в гостиную.
Едва он вошел и бросил на меня взгляд, тут же вздохнул:
— Значит, влезаешь…
— Да, Яша, влезаю, — подтвердил я.
— Жаль. Я все-таки подозревал наличие у тебя доли здравого смысла.
— Кто не рискует, тот не пьет шампанского.
— Н-да… — Яков задумчиво покачал головой. — Вот все хочу у тебя спросить, откуда ты берешь все эти хлесткие фразочки?
Оп-па, а это уже было похоже на бунт на корабле. Я привык к тому, что мои друзья и соратники закрывают глаза на многое и не задают мне щекотливых вопросов. Похоже, Яков полон решимости отвратить меня от моего решения любыми путями…
— Яша, давай обсудим это немного позже, — лучезарно улыбнулся я. — Сейчас же у меня к тебе один очень важный вопрос. Скажи-ка, друг мой, что ты знаешь о пирамидах?..

Глава 9

— Ку-уда прешь, урод?!
Тони Курантино мгновенно вспыхнул и развернулся в сторону, откуда раздался голос. Здоровяк с красным лицом, одетый в форму компании, навис над ним в угрожающей позе. Несколько мгновений Тони боролся с ярым желанием засветить этому уроду в так неосторожно подставленные им яйца. У них, на Малберри-стрит, никто давно уже не допускал такой глупости. Но затем ему все-таки удалось справиться со своим характером, и он, растянув губы в хоть и в резиновой, но улыбке, вежливо произнес:
— Простите, мистер, но я здесь занимал. Я просто отходил…
— Мне плевать, кто ты и что ты, ублюдок! — взревел охранник. — Ты пойдешь и встанешь в самый зад очереди и будешь стоять вместе со всеми, понятно?
Лицо Тони полыхнуло, будто его намазали свеклой, но, к его чести, он еще раз попытался решить дело миром:
— Эй, мистер, это же несправедливо. В конце концов, я имею право…
— А я сказал — вали отсюда! А то я… УЫ-ЫЙ!..
Тони отвел ногу, только что ударившую мордоворота по яйцам, немного назад, согнул ее и с размаху врезал коленкой по наклонившемуся лицу охранника. С размаху, потому что уж больно тот был здоров — даже после того как он согнулся от удара по яйцам, его лицо находилось слишком высоко, чтобы щуплый Тони мог свободно его достать.
— Пусть это послужит тебе уроком, урод, — стоя над рухнувшим на землю охранником, произнес Тони. — Здесь Америка, а не ваша сраная Германия и… Ы-ЫЭ-АЙ! — взвыл он, падая рядом с поверженным противником.
— Как уже достали эти итальяшки, всё лезут и лезут! — пожаловался своему напарнику охранник, засветивший Тони по почкам деревянной дубинкой. — А как доллар-другой перехватить — так у них вечно денег нет. Ну ты как, Вальтер, живой?
— Шайзе, — выругался здоровяк, поднимаясь на ноги, но продолжая болезненно корчиться. — Вот сволочь! — И он злобно врезал ногой по скрючившейся на земле фигурке Тони.
— Эй-эй, поосторожнее, — добродушно улыбнулся третий охранник с шевроном старшего на рукаве. — Мы же должны уважительно относиться к инвесторам нашей компании, не так ли, парни?
— Да я бы этому инвестору… — зло прошипел мордоворот Вальтер, опуская ногу.
— Да уж, должен тебе сказать, Эльза будет тобой сегодня недовольна, — рассмеялся тот, который врезал Тони дубинкой. — Сколько бы денег ты сегодня ни принес… А вам, мистер, — развернулся он к итальянцу, который уже слегка оклемался от крайне болезненного удара, но счел за лучшее остаться на земле, — если вы по-прежнему желаете вложить деньги в Германо-американское общество промышленности и судостроения, надо будет встать в конец очереди и не нарушать порядок. Вам понятно?
— Да, мистер охранник, конечно, мистер охранник, — произнес Тони и, поднявшись, уныло поплелся в конец длиннющей очереди, многоголовой змеей растянувшейся по всей Тридцать второй улице до самой Медисон-авеню.
Акции Германо-американского общества промышленности и судостроения сегодня были самым популярным средством вложения денег на территории всех САСШ, и Тони не собирался отказываться от такой возможности увеличить свои сбережения.

Все началось еще в декабре. Сначала в нескольких провинциальных американских газетах была опубликована серия материалов о новой форме финансового участия граждан в инвестициях в прибыльные промышленные проекты. Статьи изобиловали нападками на денежных воротил, на жадные банки, на необходимость платить оным «за посредничество», отчего сильно страдают и инвестор, и заемщик, но в общем были довольно неконкретными. Однако все более или менее крупные экономические обозреватели, сотрудничавшие уже с центральными газетами, дружно прошлись по данным материалам, заявив, что не встречали более безграмотных суждений. В принципе такое единодушное внимание к материалам во второстепенных изданиях выглядело странным, но, как потом заявили многие обозреватели, им специально заказали статьи, которые к тому же были неплохо оплачены. Тем более что никто не требовал хвалебных отзывов — только объективное мнение. Так что маститые авторы не только заработали, но еще и изрядно потешили свое самолюбие, язвительно пройдясь по авторам безымянным. Зато вследствие этого в САСШ поднялась волна интереса к данной теме.
Спустя несколько дней в «Нью-Йорк таймс», «Чикаго трибьюн», «Бостон глоуб», «Филадельфия инкуайерер» и «Сан-Франциско кроникл» были на правах рекламы опубликованы развернутые статьи, в которых давался ответ на критику маститых обозревателей. В них не было сказано ничего по существу, зато все маститые авторы были обвинены в том, что они-де с потрохами куплены «денежными мешками» и готовы на все, лишь бы власть банков и крупных корпораций оставалась незыблемой. Отчего, мол, они так дружно и ополчились на провинциальное начинание. А заканчивались статьи призывом нести сбережения в первую в мире компанию прямых инвестиций — Германо-американское общество промышленности и судостроения, создатели которого демонстративно отказывались от помощи банков и крупных финансовых воротил и протягивали руку помощи простым гражданам.
Ну, с финансовыми аферами американцы были знакомы едва ли не лучше всех в мире, и потому в первый месяц новая компания, открывшая свои отделения в семнадцати крупнейших городах САСШ, заимела по всей стране только около двенадцати тысяч вкладчиков, инвестировавших примерно четыреста тысяч долларов. Однако когда первые вкладчики получили обещанные двадцать процентов в месяц, причем смогли беспрепятственно снять и основную сумму, люди потянулись в отделения.
Еще через месяц в «Уолл-стрит джорнел» появилась статья, автор ее заявлял, что современная экономика просто не способна обеспечить таких прибылей и что Германо-американское общество промышленности и судостроения — скорее всего очередная финансовая афера. Это вызвало некоторый отток клиентов из отделений компании, число которых к тому моменту достигло уже ста шестидесяти, а также публикацию серии статей, опять же на правах рекламы, в каковых со злорадством утверждалось, что вот-де, воротилы с Уолл-стрит зашевелились, испугавшись того, что доходы, которые они раньше клали себе в карман, теперь пролетают мимо. Вкупе с информацией о том, что все желающие забрать деньги вместе с положенной прибылью получили причитающееся в полном объеме, это вызвало взрыв энтузиазма.
Более того, отделения Германо-американского общества промышленности и судостроения начали открываться и в Европе. Причем, если в САСШ как основной персонал, так и охрана набирались из немцев-иммигрантов, что подчеркивало ее связи с наиболее бурно развивающейся европейской экономикой (примеров тому было много — скажем, немецкие пароходы давно уже считались фаворитами в борьбе за «Голубую ленту Атлантики»), то в Европе подчеркивались именно американские корни. То есть конторский персонал и охрану (хотя бы в центральных конторах) составили американцы, правда, ведущие происхождение из той страны, где открывались конторы. Например, в Германии работали эмигранты-немцы или их потомки, еще не забывшие язык предков, во Франции — американцы из французских эмигрантских семей, в Италии — из итальянских, причем по большей части не потомки, а эмигранты в первом поколении. Лишь в Австрии, Турции и Болгарии преобладал персонал, ассоциировавшийся с Германией.
Следующие три месяца были временем бурного роста компании. Число открытых отделений только в САСШ достигло двенадцати тысяч, а сумма вложенных за это время средств — астрономической суммы в одиннадцать миллиардов долларов. Генеральный директор компании доктор Кнут Кайзерберг восторженно именовался «финансовым гением всех времен и народов», а его коллега по европейскому отделению Уилл Иман был принят во всех аристократических салонах Европы. Хотя ни о его прошлом, ни о прошлом герра Кайзерберга общественности почти ничего не было известно, несмотря на все усилия вездесущих журналистов. Впрочем, кое-что удалось накопать. Например, нью-йоркская «Сан» утверждала, что доктор Кайзерберг получил докторскую степень в одном из старейших европейских университетов — Гейдельбергском. «Берлинер тагеблатт» утверждала, что Иман на самом деле не американец, а англичанин, несколько лет как переехавший в САСШ и закончивший там Гарвардский университет.
Знающие люди, естественно, понимали, что эти материалы были оплачены, но на широкую публику они подействовали очень сильно. В апреле отделения Германо-американского общества промышленности и судостроения открылись в Швеции, Швейцарии, Бельгии, Дании, Португалии, Румынии, Греции и России. А в конце месяца было шумно объявлено, что оно заказывает в Германии двадцать шесть огромных пароходов для трансатлантической торговли, а на русских верфях — пять пароходов усиленного ледового класса для эксплуатации на линии Европа — Азия по Северному морскому пути и два новых мощных ледокола. Причем, как заявлялось, «в проектах этих пароходов будут учтены все ошибки, недавно приведшие к трагической гибели английского трансатлантического пакетбота „Титаник“». Именно поэтому-де, корабли и заказаны немецким и русским судостроителям. Мол, первые давно уже обогнали англичан в искусстве кораблестроения, а вторые давно научились строить корабли, «не боящиеся айсбергов».
На деле оба заявления были неправдой — и англичане до сих пор умели строить отличные корабли, и столкновение с айсбергом одинаково опасно для любого судна, даже для ледокола. Но когда это реклама имела хоть какое-то отношение к правде? Так что эта информация вызвала новый прилив энтузиазма среди вкладчиков, в связи с чем очереди в конторы компании, состоявшие из людей, намеренных вложить в нее деньги, мгновенно выросли. Конторские с трудом справлялись с обработкой такого количества «инвесторов», как громко именовали всех желающих внести свои средства…

Уже вечером, отстояв-таки огромную очередь и купив акций на четырнадцать тысяч восемьсот девяносто долларов, Тони добрался до своей каморки. Впрочем, отдохнуть ему так и не дали. Едва только он снял рубашку и скинул с плеч подтяжки, в дверь забарабанили.
— Ну кто там?
— Открывай, Тони!
— А, Джакомо, это ты?
— Да я, и меня послал за тобой дон Марко.
Тони поморщился. Бо  льшая часть денег, на которые он купил акции, принадлежала именно дону Марко. Собственных средств Тони там было всего восемьдесят долларов. Дело в том, что эти идиоты из Германо-американского общества промышленности и судостроения ограничили максимальный размер единовременных инвестиций под маркой того, что не желают давать «зарабатывать на новой, прогрессивной форме инвестиций денежным мешкам», которые «и так всё это время обкрадывали простой народ». Так что серьезным людям, желающим вложить в эту компанию серьезные деньги, приходилось изворачиваться. И потому дон Марко, земляк Тони, попросил посодействовать ему в этом вопросе. Ну а для Тони помочь дону Марко было только в радость. Он давно хотел стать для дона Марко «своим». Дон был очень уважаемым человеком в итальянской диаспоре Нью-Йорка, и к нему частенько обращались за тем, чтобы рассудить какие-нибудь дела, не привлекая продажных местных полицейских и судей. А то простому человеку подать заявление в местный суд почти равнозначно разорению. Да и справедливости там не дождешься. Особенно если будешь судиться против ирландцев, которых здесь как собак нерезаных, и большинство — именно в полиции.
— Джакомо, дай мне хотя бы помыться! — возмутился Тони, открывая дверь. — И костюм почистить надо, а то я чувствую себя босяком.
— Кто это тебя так? — усмехнулся Джакомо, присаживаясь на жутко заскрипевший под его весом стул и указывая подбородком на мятый и изгвазданный пиджак Тони.
— А-а-а… — махнул рукой тот. — Один идиот-охранник… Но это не помешало мне выполнить просьбу дона Марко, не беспокойся.
— Это хорошо, Тони, дон это оценит. Только давай быстрее. Он уже ждет.
До пиццерии «Равануза», названной так в честь небольшого городка в провинции Агридженто на юго-западе Сицилии, в которой обычно проводил вечера дон Марко, общаясь с людьми и помогая им, они с Джакомо добрались уже в девятом часу.
— Как твои дела Тони? — поприветствовал его дон. — Как Мария, как малыш?
— О, все нормально, дон Марко, спасибо, — разулыбался Тони.
Малыш Карлито появился у него всего полторы недели назад, поэтому молодой папаша все еще пребывал в некоторой эйфории от того, что первенцем оказался сын.
— Я выполнил то, что вы просили. Вот, — с этими словами Тони выложил на стол пачку акций Германо-американского общества промышленности и судостроения.
— Спасибо, Тони. Я знал, что на тебя можно положиться.
От похвалы парень довольно покраснел. Ну а как еще реагировать, если тебя благодарит такой уважаемый человек, как дон Марко?
— После того как эти ребята выплатят нам все положенное, мы сможем помочь гораздо большему числу людей, — продолжал между тем уважаемый человек.
— Да, дон Марко, — с чувством произнес Тони. — Я помню, что вы сделали для меня и моей семьи. Можете располагать мною как хотите.
— Благодарю тебя, Тони, я ценю это, — тоже с чувством отозвался дон и протянул парню руку, показывая, что аудиенция окончена.

Две недели ничего не происходило. А 17 июня, в пятницу, «Нью-Йорк таймс» и «Филадельфия инкуайерер» одновременно опубликовали информацию о том, что в России начато расследование деятельности Германо-американского общества промышленности и судостроения и наложен арест на все его имущество на территории империи.
Поскольку за две недели до этого на всех конторах компании было вывешено объявление о том, что, начиная с июня, конторы будут работать с двумя выходными, мелкие группки инвесторов, встревоженных вестями из России, потоптались у закрытых дверей и довольно быстро рассосались, решив прийти в понедельник. Тем более что в воскресных газетах появилась статья, в которой опровергались затруднения компании в России и в любой другой стране мира, а сообщение «Филадельфия инкуайерер» объявлялось происками «денежных мешков, заходящихся в неистовой злобе по отношению к честным промышленникам, впервые позволившим простым людям получить достойную долю от тех средств, которые они инвестировали в индустриальное развитие страны».
Понедельник прошел тихо. Воскресная статья успокоила многих. Ее риторика очень импонировала простым людям, которые всегда и везде испытывают недоверие и глухое раздражение к богатым и власть имущим. А та небольшая часть инвесторов, которая решила-таки подстраховаться и получить свои деньги, сумела это сделать без особых проблем. Правда, не везде. Несмотря на появившиеся в вечерних газетах репортажи о том, что люди в Нью-Йорке, Бостоне, Филадельфии, Майами, Чикаго, Детройте и других крупных городах беспрепятственно забрали свои деньги, в маленьких городках выплаты были приостановлены уже через два часа после начала работы контор. Впрочем, руководители этих контор заверили всех собравшихся, что у них просто не было в достатке наличных денег.
Мол, бизнес компании устроен так, что она работает только с самыми успешными и крупными банками, поэтому наличность возят именно из их отделений, а в понедельник пришлось оперировать только теми средствами, которые принесли в контору другие вкладчики. Но, мол, деньги уже заказаны в достаточном количестве и во вторник все желающие их непременно получат.
Однако во вторник проблемы с выплатами так до конца и не разрешились, а в некоторых вечерних газетах было опубликовано интервью с русским послом, который подтвердил сведения о том, что против Германо-американского общества промышленности и судостроения действительно начато расследование и на его имущество на территории Российской империи наложен арест.
Среда принесла длиннющие очереди в конторы общества. Но на сей раз люди стояли в них не для того, чтобы вложить деньги, а для того чтобы забрать. Получить свое удалось только первым нескольким десяткам из тысяч инвесторов, которые стояли в очередях.
Герр Кайзерберг выступил в печати с успокаивающим заявлением — мол, активов компании хватит для выплаты всех положенных денег, дело только в технических сложностях.
«Поймите, — заявил он журналистам, — вся наша структура была ориентирована на прием инвестиций, поскольку до сих пор репутация компании оставалась безупречной и количество желающих вложить в нее деньги во много раз превышало количество желающих их отдать. Теперь нам необходимо перестроиться, чтобы запустить поток денег в обратном направлении. Более того, мы же не сидели на деньгах. Наши средства были инвестированы в акции самых быстро растущих и прибыльных компаний по всему миру. И нам требуется время на продажу части акций, чтобы расплатиться с инвесторами. Поэтому я объявляю, что те, кто готов подождать два-три месяца, могут рассчитывать на премию от нашей компании в размере пятнадцати процентов от вложенных средств в месяц. То есть за эти три месяца инвесторы получат не по двадцать процентов в месяц, как указано в заключенном договоре, а по тридцать пять. Главное, чтобы нам не мешали работать!»
Это слегка сбило ажиотаж, но не намного. Уже к пятнице кое-где начались волнения и разгромы контор. А с другой стороны, это привело к тому, что, когда в конторах Германо-американского общества промышленности и судостроения появились полицейские, многие из людей, угрюмо стоявших в очередях и ожидавших свои деньги, начали препятствовать им, крича: «Не мешайте работать!»
Суббота и воскресенье прошли в тревожном ожидании. А в понедельник большинство контор Германо-американского общества промышленности и судостроения по всей стране просто не открылись…

Вечером Тони пригласил к себе дон Марко. Когда парень, изрядно осунувшийся и похудевший, оттого что после работы приходилось бежать в почти не двигавшуюся очередь к конторе Германо-американского общества промышленности и судостроения, чтобы сменить там жену с младенцем, провести «на посту» всю ночь, а затем снова идти на работу, вошел в знакомую пиццерию, на улице уже стемнело. О приглашении ему сообщила Мария, которая, как и многие другие женщины своим мужьям, принесла ему поесть. И Тони договорился с соседями, что они «подержат его очередь», пока он сбегает к дону. Дон был личностью известной, поэтому даже старая скандалистка Кабирия Нестроне на этот раз промолчала.
— Добрый вечер, Тони, как жена, как малыш? — поздоровался с ним дон Марко.
— Спасибо, дон Марко, — грустно улыбнулся Тони. — Все, в общем, нормально. Малыш слегка простыл, Марии приходится проводить много времени на улице, ну, вы знаете, вот и… — Он развел руками.
— Да-да, — покачал головой дон Марко, — мы все пострадали, Тони, все…
— Да, дон Марко.
— Вот потому-то я тебя и вызвал. Понимаешь, Тони, надежные люди сказали мне, что у этих выкормышей паука и гиены денег нет.
— Как нет? — испугался молодой человек.
Восемьдесят долларов, которые его маленькая семья вложила в акции Германо-американского общества промышленности и судостроения, были суммой, которую он сумел накопить за пять лет жизни в САСШ. И сейчас, когда у него появился сын, эти деньги им с Марией очень пригодились бы. Более того, он даже и не собирался их вкладывать. Тони не очень-то верил в то, что можно вот так, не напрягаясь, заработать такие деньги, и все время подозревал контору в какой-то афере. А Мария все время предлагала ему купить акции. Среди их соседей было несколько семей, которые успели удачно вложиться и получить свою прибыль. Впрочем, полюбовавшись на полученные деньги пару-тройку дней, все они снова стали «инвесторами». — Но когда дон Марко обратился к нему с этой просьбой — Тони сдался. Если уж такие люди, как дон, собираются вложиться в эту компанию, — ему сам бог велел. И вдруг такие заявления!
— Вот так, Тони, — печально вздохнул дон Марко. — Эти северяне снова обманули нас.
— И… что же делать?
— Вот об этом я бы и хотел с тобой поговорить, Тони. Дело в том, что у нас есть еще небольшой шанс вернуть хотя бы наши деньги. Нет, было бы хорошо, если бы нам удалось заставить этих обманщиков расплатиться со всеми, кто им доверился, но к сожалению, это не в наших силах. Поэтому…
Тони пытался слушать дона Марко, а в голове у него вертелось: «Восемьдесят долларов, восемьдесят долларов, восемьдесят…»
— Так как, Тони, ты согласен нам помочь?
— Конечно, дон Марко! — с жаром воскликнул молодой человек.
— Молодец! — улыбнулся дон. — Я знал, что на тебя можно положиться. Иди туда, — он кивнул в сторону двери, ведущий на задний двор пиццерии, — там тебе скажут, что делать.
За дверью Тони встретил Джакомо, но не один, а в компании еще троих парней.
— Привет, Тони, рад, что ты с нами. Вон, возьми там, в ящике, и пошли.
Тони повернулся и недоуменно уставился на несколько бейсбольных бит, валявшихся в ящике. Они что, собираются играть в бейсбол? Но в следующее мгновение до него дошло, что битой можно бить не только по мячу, и он, радостно осклабившись, схватил биту и двинулся за остальными.
Судя по тому, что дон предоставил им собственный автомобиль, новенький роскошный «Олдсмобил лимитед туринг», их поездка была для него очень важна. Так что Тони проникся. По первому адресу они никого не нашли. Консьерж сказал, что господа съехали еще в субботу. Второй адрес также оказался пустым. А с третьим им повезло. Когда дверь, в которую барабанил Тони, открылась, он увидел на пороге того самого охранника, из-за которого получил по почкам, и радостно врезал ему по ногам бейсбольной битой. Здоровяк взвыл и опрокинулся на спину.
— Ну, привет! — ухмыльнулся Тони, входя в комнату. — Помнишь меня?
Немец что-то промычал.
— Знакомый? — спросил Джакомо, присаживаясь на стул.
— Из-за него меня избили, — пояснил Тони. — Ну, помнишь, когда я еще исполнял просьбу дона Марко, у меня был грязный пиджак? Это все он, сволочь…
— Ну и хорошо, — подытожил Джакомо.
Хотя что могло быть хорошего в том, что его избили и измазали пиджак, Тони не понял.
— Вот что, Ганс, — обратился Джакомо к валявшемуся на полу здоровяку. — Нам надо знать, где твои хозяева.
— Я не Ганс, — хмуро отозвался тот, — меня зовут Вальтер. И я ничего не знаю. Я там просто… Ы-ЫЙ! — взвыл он, когда Тони, повинуясь кивку Джакомо, чувствительно приложил его битой по боковой косточке на ноге.
— Я сказал, Ганс — значит, Ганс, — пояснил Джакомо. — Вы все Гансы, которые к тому же ограбили очень много хороших людей. Поэтому, Ганс, у меня к тебе никакой жалости нет. И если ты действительно ничего не знаешь, я попрошу ребят просто переломать тебе кости. Чтобы другим неповадно было так поступать с хорошими людьми, понятно?
— Я ничего не знаю, — процедил лежащий на полу хозяин комнаты. — Что вы от меня хотите? Я простой охранник. Откуда мне знать?
— Ну да, — скептически поморщился Джакомо, — так я тебя и поверил. Почему бы это простым американским парням не устроиться в ваши конторы? Даже охранниками. Везде были вы, Гансы. А ну-ка, Тони…
— Я — американец! — поспешно вскричал бывший охранник. — Мои родители приехали сюда из Баварии сорок лет назад, и я родился уже здесь. Я не знаю, почему брали нас, К тому же так было только в самых первых конторах. Потом брали… АУЙ!
— Заткнись и отвечай на вопрос, — зло бросил Джакомо. — Где твой начальник?
— Не знаю! Мистер Штакенберг ушел с работы в пятницу вечером, а утром в понедельник он уже не появился. Да и вообще никого из руководства не было. Только мисс Кафти. Но она сама ничего не знала. И ключей от конторы ни у кого не было. Мистер Штакенберг всегда уносил их с собой…
— Хм, а этот Штакенберг, он из Германии?
— Он из Аризоны. Говорю же вам, мы все — американцы! Нас просто наняли. Мы ничего не знали. Мы исполняли свои обязанности. Даже за деньгами приезжали совершенно другие люди…
— То есть ты не знаешь, где нам искать этого твоего мистера Штакенберга? — задумчиво произнес Джакомо. — Жаль, парень, жаль… Знаешь, Тони, я думаю, нам надо примерно наказать плохих людей, которые участвовали в том, от чего пострадало много хороших…
— У него дом где-то в пригородах, кроме квартиры! — прервал его бывший охранник.
— Вот как? — заинтересованно повернулся к нему Джакомо. — Ты знаешь где?
— Я — нет, но мисс Кафти может знать. Она живет…

— Сдается мне, Тони, — задумчиво произнес Джакомо, когда они уже под утро возвращались на машине к дону Марко, — в этом деле концов никто не найдет.
— Это почему? — удивился Тони. — Мы-то нашли!
— Чего мы нашли?
— Ну… это… деньги…
— Деньги? — Джакомо усмехнулся. — Ты считаешь, что двести тысяч долларов, которые мы нашли сегодня ночью, — это деньги? Это — тьфу! Через одну эту контору прошло несколько десятков миллионов. Причем, заметь, в одну сторону. А нам, чтобы больше ни с кем не делиться найденными крохами, пришлось грохнуть чертова немца и поджечь его дом, поэтому теперь копы там точно ничего не найдут. И не только там. Ребята, которые захапали себе сотни миллионов долларов, обрубили все концы. Причем, заметь, нашими руками. Ой, какие умные люди! — Он восхищенно покачал головой.
Тони несколько мгновений размышлял над словами приятеля, после чего ошеломленно спросил:
— Тогда зачем мы устроили пожар?
— Тони, Тони… — Джакомо тяжело вздохнул, а затем кивнул себе под ноги. — Что там лежит?
— Деньги.
— Вот именно! — Джакомо воздел вверх палец. — Наши деньги. И после всего, что мы сделали, доказать хоть кому-нибудь, что это деньги не наши, а чьи-то еще, будет очень затруднительно. А если бы мы оставили того урода в живых или не устроили пожар в его загородном доме, то для полиции это было бы раз плюнуть. Так?
— Ну… так.
— И кому тогда достались бы эти найденные, заметь, нами, а не кем-то, деньги?
— Ирландцам, — сказал как выплюнул Тони. — Уж они бы непременно выплатили все своим. А нам бы шиш. Судья бы точно им все присудил. Они всегда так — в первую очередь своим…
— Вот! — Джакомо воздел палец еще выше. — А сейчас как будет?
— Ну… дон, я думаю, поступит по справедливости, — неуверенно сказал Тони.
— Конечно, я в этом не сомневаюсь. Сколько ты туда вложил?
— Восемьдесят долларов, — слегка севшим голосом произнес Тони.
Джакомо улыбнулся:
— Не волнуйся, дружище, дон никогда не обижает своих. Да и я поговорю с ним об этом.
— Спасибо, Джакомо, — с чувством произнес Тони и радостно улыбнулся…

Во вторник газеты разразились сообщениями, что в Европе с Германо-американским обществом промышленности и судостроения творится то же самое. И по стране начались массовые погромы контор. Наиболее крупные из них в Нью-Йорке, Чикаго, Бостоне, Филадельфии, Сан-Франциско и в некоторых других городах были не просто разгромлены, а сожжены, что вызвало несколько больших пожаров, а в Нью-Йорке и Балтиморе выгорели целые кварталы. Вследствие этого расследование деятельности компании оказалось чрезвычайно затруднено. Во вторник выяснилось, что ордера, выданные несколькими штатами на арест герра Кайзерберга и десятков главных руководителей общества не могут быть исполнены из-за отсутствия лиц, указанных в них, на месте постоянного проживания. А в «Уолл-стрит джорнел» вышла ехидная статья, весь смысл которой сводился к тому, что они об этом предупреждали. При том на первой полосе той же газеты было опубликовано благодарственное письмо посла Российской империи кафедре экономики Гарвардского университета. Оказалось, именно заказанный кафедре экономический анализ деятельности Германо-американского общества промышленности и судостроения привел к тому, что в Российской империи эта компания была расценена как финансовая афера и началось расследование ее махинаций.
Это лишь добавило масла в огонь. К тому же, как выяснилось, все заявления компании по поводу того, что она не имеет никаких связей с «денежными мешками» были еще одной ложью. Многие конторы компании по личной договоренности принимали средства в размерах куда больше установленного предела в пятнадцать тысяч долларов; кроме того, компания еще и набрала кредитов. И это означало, что на надеждах простых людей вернуть свои деньги можно было поставить крест. Ну понятно же, что, если полиции и не так давно образованному бюро при министерстве юстиции и удастся найти какие-то деньги — все они в первую очередь пойдут на возмещение ущерба «денежным мешкам». А простым людям снова ничего не достанется.
И это опять подлило масла в огонь. В некоторых городах загорелись полицейские участки и начали возникать баррикады. Затем последовало резкое падение фондового рынка, что еще больше увеличило общий бардак.
В Европе дело также обстояло не лучшим образом. Сильнее всего пострадали Великобритания, Германия, Франция, Италия и Австро-Венгрия, где конторы появились первыми. Главных причин того, что деятельность Германо-американского общества промышленности и судостроения не была пресечена раньше, хотя в законодательстве Великобритании и Франции уже существовали законы, препятствующие появлению финансовых пирамид, одной из которых, в чем теперь уже никто не сомневался, и являлось пресловутое общество, было две. Во-первых, банальный подкуп должностных лиц, и во-вторых, официальный запрет на прием крупных сумм. Наиболее влиятельные финансовые институты были убаюканы тем, что компания продекларировала работу с мелкими вкладчиками, и упустили время. До баррикад тут не дошло, но демонстрации оказались неслабыми. И хотя количество средств, собранных в Европе в целом, составляло всего одну треть от тех, что аферисты сумели снять в САСШ, да к тому же оно было размазано на полтора десятка стран, в Германии, Великобритании и Австро-Венгрии это вызвало отставки министров финансов и государственных казначеев. А во Франции и Италии вообще привело к падению правительств. Что резко осложнило политические демарши в начавшемся еще весной Агадирском кризисе.
Легче всего отделалась Россия. Благодаря тому, что, во-первых, на территории этой страны конторы Германо-американского общества промышленности и судостроения появились в числе последних, и во-вторых, русские первыми отреагировали, у правительства Российской империи оказалось достаточно финансовых резервов на то, чтобы взять на себя долги доверчивым гражданам и гарантировать им выплату основной части вложенных средств. Деньги на это нашлись после ареста остатков средств на счетах компании, переведенных для оплаты заказанных ею судов усиленного ледового класса и ледоколов, которые были уже заложены. Суда, что было естественно, также конфисковали. Кое-что нашлось и в Германии. Компания успела заказать там дюжину судов и даже перевести первый транш, но торжественная закладка кораблей планировалась на август и должна была состояться на верфях компании «Вулкан» в присутствии всего руководства Германо-американского общества промышленности и судостроения и наиболее активных «инвесторов». Ну недаром же общество именовалось Германо-американским…
А вот во всех остальных странах ситуация была плачевной.
Похоже, всю операцию (а никто уже не сомневался, что это была гигантская и гениальная финансовая операция, в которой задействованы десятки людей) задумал и осуществил настоящий гений. С кандидатами на роль гения было плохо. Кто-то обвинял во всем Рокфеллера — на основании того, что он никак не участвовал в этом бизнесе и, более того, за время деятельности компании его финансовые структуры скупили несколько тонн золота. (Но Рокфеллер отбояривался тем, что он, дескать, всего лишь вовремя заметил, что золото поползло в цене, и удачно вложился.) Кто-то — Ротшильдов, кто-то — Круппа. На каждого дотошные журналисты раскопали какой-то компромат, дающий повод подозревать их участие в чудовищной афере, но при этом не дающий уверенности в том, что это их рук дело.
Были и экзотические версии. Так, кто-то предположил, что за всем может стоять самый богатый человек планеты — великий князь и дядя русского императора Алексей Александрович. Но это предположение быстро обсмеяли. Во-первых, Алексей Романов был известен как промышленник, но не как финансист, а здесь явно поработал гениальный финансист. Во-вторых, великий князь сейчас, пользуясь тем, что русский император назначил его на пост премьер-министра, ввязался в гигантское количество новых предприятий, и потому в настоящий момент его личный бюджет трещал по швам, вследствие чего он метался по Европе, выпрашивая кредиты. Чего явно бы не произошло, окажись в его распоряжении деньги, составлявшие хотя бы десятую часть тех сумм, которые были аккумулированы Германо-американским обществом промышленности и судостроения. Кстати, это также очень хорошо характеризовало уровень его знаний о финансах. То есть пока у князя в кубышке находилось достаточное количество доставшегося ему на шару бурского золота — все было прекрасно, а стоило ему заняться бизнесом на общих основаниях — и всё…
Короче, все ломали головы, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь следы денег, пропавших из карманов десятков миллионов людей.
Впрочем, кое-какие следы удалось отыскать. Так, за первое полугодие 1911 года на биржах мира было скуплено изрядное количество золота, что вызвало его почти десятипроцентный скачок в цене. Но узнать, куда это золото делось потом, не удалось. Через таможни оно не проходило, однако переправить какой угодно груз сколь угодно далеко из САСШ — страны со столь слабо охраняемыми границами — несложно. Да, потом несомненно появятся трудности с легализацией, но всем было ясно, что лучше уж поломать голову над этой проблемой, имея золото, чем ломать голову над тем, откуда его взять…
Удалось проследить несколько весьма значительных и подозрительных траншей, прошедших через Гибралтар и Бангкок, которые являлись анклавами с весьма специфической банковской системой. Но поиски точки назначения этих траншей ничего не дали. Более того, по САСШ и Европе прошла серия подозрительных пожаров в банках и некоторых почтовых офисах, причем горели именно те банки и их отделения, куда вели ниточки в рамках расследований, затеянных парламентскими комиссиями разных стран.
Так что расследование затянулось надолго. До того самого момента, пока всем не стало не до этого…

Глава 10

С-с-су-ука!
Я стиснул зубы так, что свело челюсти.
Придурок! Кретин! Идиот! Возомнившее о себе невесть что мурло! Ну куда, куда я полез?! Самым умным себя посчитал?!! Вот только другим об этом сообщить почему-то не удосужился. И что теперь делать?..
Я слегка расслабил стиснутые челюсти и тонкой струйкой выпустил воздух между сжатых зубов.
— Честь имею, ваше императорское величество. — С этими словами граф Фридрих фон Пурталес отвесил четкий поклон и, сделав шаг назад, развернулся через левое плечо.
Я проводил его взглядом, после чего уставился на Николая. Племянник держался молодцом. На его лице не дрогнул ни один мускул. Так же, как я, молча проводив посла Германской империи взглядом, он одним движением указал нам с Плеске и Сазоновым следовать за собой и двинулся в сторону бокового выхода из зала, в котором принимал посла. Спустя несколько минут мы все оказались в кабинете императора.
— Ну-с, господа, я вас слушаю, — негромко произнес Николай, поворачиваясь к нам.

Все началось весной. Французы, которые со времен Танжерского инцидента тихой сапой подгребали под себя Марокко, нарвались на бунт в пригородах Феса, марокканской столицы, и ничтоже сумняшеся решили воспользоваться этим, дабы под предлогом восстановления порядка и защиты французских граждан окончательно наложить лапу на страну. Для чего ввели в Фес войска. Это жутко не понравилось Германии, которая отправила туда канонерскую лодку «Пантера», а 1 июля объявила о своем намерении обустроить там военно-морскую базу. Бросок «Пантеры» вызвал переполох во Франции, поставив её на грань войны с Германией. А мы являлись союзниками Франции. И вот сейчас граф фон Пурталес жестко предупредил нас, чтобы Россия даже не думала вмешиваться в возможные разборки Германии с Францией.
Это был самый настоящий ультиматум. Так что мировая война замаячила передо мной во всей красе, причем более неудачного момента для ее начала и придумать было нельзя. Похоже, столь резкое обострение событий случилось именно из-за моих действий. Ибо скандал с рухнувшим Германо-американским обществом промышленности и судостроения так вздернул ситуацию, что правительства многих стран готовы были ввязаться в войну только ради того, чтобы хоть как-то отвлечь беснующиеся на улицах толпы.
А еще, кроме всего прочего, это очень больно ударяло по мне. Не как по премьер-министру, а как по предпринимателю. Этой весной я запустил в России все те проекты, которые собирался. Но именно и только что запустил. То есть уже были сделаны первоначальные вложения, потрачены немалые деньги, проведены изыскания, составлены проекты, наняты люди, подняты первые лопаты грунта и… всё. Если сейчас даже не ввязываться в войну, а только объявить мобилизацию, я окажусь в положении человека, застигнутого в момент, когда он не просто снял штаны, но уже начал опускать задницу на унитаз, заодно спокойно расслабив мышцы сфинктера в уверенности, что все под его контролем. В такой момент даже быстро штаны надеть невозможно — процесс уже запущен… Ну что мне стоило хоть чуточку подумать головой?!!
И вот же дьявол, мне пришлось взять на себя куда больше, чем ранее планировалось. Когда мы начали сводить бюджет 1911 года, оказалось, что, если я хочу удержаться в графике, предусматривающем хотя бы начальную готовность России к вступлению в мировую войну к осени 1912 года, объем военных расходов необходимо существенно увеличивать. Один только расход боеприпасов на боевую подготовку выходил в немыслимую цифру в семьдесят миллионов рублей в год. И это при том, что на боевую подготовку рядового пехотинца по новым нормативам было положено всего сорок восемь патронов в год. Конечно, в разы больше, чем прежние нормы, но как же этого мало… Да и на эту норму мы вышли только потому, что приняли на вооружение так называемый «учебный патрон № 1» в стальной нелакированной гильзе. Он был намного дешевле штатного, но его нельзя было хранить более одного года. Несмотря на промасленную бумагу патронных пачек, стальная гильза и медный капсюль активно корродировали, и после года хранения использование такого патрона уже считалось небезопасным. А подобрать состав изолирующего лака химикам пока не удавалось. Тот образец, что давал необходимую длительность и надежность хранения и при этом укладывался в необходимую цену, при стрельбе жутко загрязнял оружие, а вариант, сочетающий надежность и допустимый уровень загрязнения, был слишком дорогим и съедал весь ценовой выигрыш по замене дорогой латуни более дешевой мягкой сталью. Плакирование же гильзы также заметно удорожало патрон за счет введения в технологию производства еще одной операции при существующей сейчас, в мирное время, цене на латунь. В общем, «учебный патрон № 1» обходился казне почти в два раза дешевле обычного, с латунной гильзой…
Кроме того, тот же флот, помимо строившихся дредноутов, число которых увеличилось на два, заложенных в Николаеве (как выяснилось, турки перекупили у бразильцев заказанный ими у англичан еще один дредноут, а мысль о босфорском десанте нас никогда не оставляла), необходимо было оснащать и куда более полезными для того варианта войны, который нам предстоял, кораблями, а именно — эсминцами, подводными лодками и минзагами.
Впихнуть три двухорудийные установки на новый тип эсминца нам так и не удалось. Пришлось ограничиться тремя стотридцатками за развитыми щитами и тремя пулеметами Максима, стоящими в диаметральной плоскости впереди, сзади и между двумя трехтрубными торпедными аппаратами под новые пятисотшестидесятимиллиметровые торпеды. Кроме корабельной установки, пулеметы комплектовались и сухопутными станками и потому могли при необходимости использоваться и десантом. Причем станки для них были сделаны так, что при крайне простом усовершенствовании, заключающемся в установке зенитного прицела, они могли быть пригодны и для ведения зенитного огня. Но пока никаких зенитных прицелов на них не ставили — я старался избежать даже намеков на то, что самолеты способны представлять опасность в боевом отношении… Да и мин столько, сколько хотелось, на верхней палубе эсминца также не разместили. Эсминцы могли загрузить на борт всего по сорок мин нового образца с усиленным боевым зарядом, грозящим серьезными повреждениями даже современным дредноутам. При большей загрузке у корабля получался слишком высокий центр тяжести, и он становился слишком валким.
Зато удалось достичь вполне приемлемой мореходности и скорости полного хода более тридцати пяти узлов. Первые серийные корабли на испытаниях показали скорость полного хода в тридцать пять и семь, тридцать шесть и одну и тридцать шесть узлов ровно. Уж не знаю, что повлияло на такой разброс — особенности технологии разных заводов или то, что эти первенцы испытывались в разных морях: Балтийском, Черном и Японском.
Как бы там ни было, процесс насыщения флота современными эсминцами был только-только запущен, и лишь к началу 1912 года мы должны были сформировать на каждом из флотов по первому дивизиону новых эсминцев. К тому же в качестве лидеров легких сил планировалась к производству еще и серия легких крейсеров водоизмещением около пяти тысяч тонн, имеющих всего один трехтрубный торпедный аппарат, зато несущих куда более серьезное артиллерийское вооружение из девяти все тех же стотридцатимиллиметровок, установленных в трех трехорудийных башнях с противоосколочным бронированием. А на подходе были новые типы подводных лодок, подводные и скоростные надводные минные заградители, проект которых разрабатывался на базе корпусов все тех же легких крейсеров, не говоря уж о еще даже не разрабатывающихся, причем в основном в целях соблюдения секретности, торпедных катерах. Кораблики-то небольшие, дешевые, строить их можно быстро, так что едва они появятся — быстро, и года не пройдет, окажутся на вооружении у всех остальных стран. А наибольшие выгоды от применения нового оружия получаются тогда, когда оно применяется внезапно, массово и в наилучших для его применения условиях. Я потому до сих пор даже не выдавал техзадания для разработки минометов — мгновенно сдерут! А разработку пистолетов-пулеметов Баганский, очень смышленый капитан-артиллерист, в свое время сумевший поступить в Михайловскую академию благодаря моей программе поддержки сирот и детей из бедных семей, осуществлял под маркой создания «полицейского оружия». Что, впрочем, полностью соответствовало самым современным международным воззрениям на подобный тип оружия, поскольку считалось, что пистолетный патрон для поля боя непригоден вследствие «чрезвычайно низкого убойного действия».
А к войне с использованием полевой фортификации вообще никто не готовился. Считалось, что в столкновении между европейскими армиями будет преобладать мобильный характер боевых действий, чему подтверждением служили Австро-прусская и Франко-прусская войны, доказавшие крайнюю слабость даже капитальных крепостей перед современными средствами воздействия. Что уж говорить о полевой фортификации? Что же касается Русско-японской, то успех использования полевой фортификации русской армией в той войне объяснялся особыми условиями театра и уникальностью сложившейся обстановки, когда для достижения решительной победы в войне одной из сторон конфликта, а именно русскими, достаточно было всего лишь успешно обороняться.  Все остальное-де решил флот.
Так что русская армия вообще была едва ли не единственной по-настоящему готовящейся к современной войне — с массированием огня артиллерии, с широким использованием стрельбы с закрытых позиций, с развитой полевой фортификацией. Большинство военных теоретиков других стран снисходительно объясняли это некими психологическими сдвигами в мозгах русских военных вследствие как раз Русско-японской войны.
Мол, вцепились в вариант действий, сработавший один-единственный раз в уникальных, строго ограниченных условиях, и всё никак не могут вырваться за его пределы и осознать его ограниченность…
Кроме того, и армия тоже пока еще к войне была совершенно не готова. Причем как по уровню обученности, так и по наличию вооружения. Согласно новым штатам, у нас должна была резко повыситься насыщенность подразделений пулеметами, а частей и соединений — артиллерией, при этом общая численность личного состава подразделений, частей и соединений от батальона до дивизии включительно должна была заметно сократиться. Например, по новому штату вместо одной из четырех стрелковых рот в каждом батальоне формировалась пулеметная рота, вооруженная «носимыми» пулеметами Мосина-Федорова, численностью всего шестьдесят человек, то есть почти в четыре раза меньшей, чем штатная стрелковая. Вследствие чего в распоряжении командира батальона сразу же оказывалось двенадцать пулеметов — по одному на каждый из оставшихся в батальоне стрелковых взводов. Не как в покинутое мною время, когда пулемет имелся в каждом отделении, но тоже очень неплохо. Хотя, скажем, немцы, проведя в 1906 году испытания сходных по характеристикам с пулеметами Мосина-Федорова ружей-пулеметов Мадсена, отозвались о них весьма пренебрежительно. Мол, не пулемет, а слабая имитация — дорого, затратно, а толку чуть, только способствует бесполезному расходованию средств военного бюджета и патронов. Лучше уж производить надежные и точные MG08 — в боевых условиях каждый из них стоит четырех, а то и пяти «мадсенов», а по цене обходится всего в пару таковых…
В полку же вместо одного из четырех батальонов теперь имелась пулеметная рота, вооруженная пулеметами Максима, а в состав бригады вошел артиллерийский дивизион восьмидесятисемимиллиметровых пушек. В дивизионной же артбригаде на вооружении состояли уже стосемимиллиметровые гаубицы. А новый, недавно принятый на вооружение корпусной дуплекс из стотридцатимиллиметрового морского орудия, основной задачей которого считалась контрбатарейная борьба, и стопятидесятидвухмиллиметровой гаубицы, имеющих однотипный лафет, состоял на вооружении в корпусной артбригаде. Но если с восьмидесятисемимиллиметровыми орудиями и пулеметами Максима у нас все уже, в общем, было в порядке, то пулеметов Мосина-Федорова и стосемимиллиметровых гаубиц не хватало еще даже на армию мирного времени. Причем не хватало, считая не только те, что уже имелись в частях и соединениях, а даже если бы мы подчистую выгребли все, что уже было заложено на мобилизационных складах. Более же крупные калибры вообще были представлены жалкими десятками стволов, которых в лучшем случае хватало лишь для использования в качестве учебных пособий. Ибо графики оснащения войск новым вооружением были рассчитаны до 1912 года.
Ну и куда тут воевать? Черт, как же это я все время впростак-то попадаю? Нет, ни на какое послезнание  при таких изменениях уже невозможно надеяться, но даже мои собственные прикидки, сделанные вроде как с учетом изменившихся условий, отчего-то все время оказываются куда более оптимистичными, чем реальность. Ну почему так-то?..

Плеске покосился на меня, потом на Сазонова, вздохнул и решил принять первый удар на себя:
— Ваше величество, принимать решение, конечно, вам, но я должен заявить, что в настоящий момент мы к войне совершенно не готовы.
— Так считает министр финансов, — усмехнулся Николай. — Что ж, это вполне понятно. Война — всегда расходы. — И он повернулся ко мне.
Ну еще бы, я ж не только военный министр, но еще и генерал-адмирал, да и вообще председатель Совета министров. Ну кого еще спрашивать, как не меня-то?
Но Эдуард Дмитриевич, который прекрасно представлял себе, в каком состоянии находится наша армия и сколь многим ее еще предстоит оснастить, рискнул еще раз вызвать огонь на себя, попробовав этак деликатно, осторожно отвести угрозу от меня. Он уже твердо считал себя членом моей команды…
— Дело не только в экономии, ваше величество, все дело в структуре бюджета. Дело в том, ваше величество, что соотношение статей расходов в разные времена и в разных условиях неодинаково. В какое-то время государство уделяет большее внимание армии, в какое-то — развитию транспортных путей, в какое-то все силы бросаются на структурные преобразования хозяйства, а на всем остальном государство сколь возможно экономит. На армии мы в этом году отнюдь не экономим, но многое нацелено именно на развитие страны. Причем это развитие не ограничивается одним лишь этим годом, а спланировано на несколько лет вперед. И дело не в том, что этот бюджет неправилен — нет, ежели нам удастся исполнить его и еще пару последующих в необходимом виде, наше государство получит столь мощный толчок, что сможет выделять на различные нужды — военное дело, образование, медицину и так далее — куда большие деньги, чем если бы все развивалось своим чередом. Но в данный момент, — Плеске развел руками, — ежели нам ввязаться в войну, получится, что едва ли не половину бюджета мы просто закопали в землю без всякой пользы.
Николай зло зыркнул в мою сторону. Я молчал — а что тут скажешь? Прав был незабвенный Виктор Степанович Черномырдин: хотели как лучше, а получилось как всегда…
Тут в разговор вступил Сазонов:
— Ваше величество, я бы тоже рекомендовал сколько возможно воздерживаться от войны. Во всяком случае, пока мы не согласуем позиции с союзниками. Ведь, кроме французов, мы находимся в секретном союзе и с англичанами. Надобно уточнить, как настроен действовать сэр Асквит.
Ну, насчет секретности данного союза я имел очень большие сомнения. Скорее всего, немцам было все известно. Просто они надеялись на сволочную природу «джентльменов», всегда воспринимавших любые договоры как никчемные бумажки и в любой ситуации действовавших не в соответствии с принятыми на себя обязательствами, а лишь руководствуясь собственными интересами. Более того, я был совершенно уверен, что нынешний демарш немцы предприняли, все тщательно просчитав и решив, что англичане ограничатся словесными громами. Как, впрочем, и мы. Ибо еще и во многом благодаря инициированной мною программе глубокой дезинформации немцы считали нас ну совершенно не готовыми к войне. Армия все еще небоеспособна, резервов нет, производство новых образцов вооружения только разворачивается, да и те образцы, по их мнению, не очень. После «мадсенов» они закупили для испытаний и наши пулеметы Мосина-Федорова, вот только на проданных им образцах материал ствола и затвора был немного другим, да и качество обработки некоторых поверхностей отличалось от серийных образцов в худшую сторону. Поэтому при испытании закупленные немцами пулеметы регулярно клинило, вследствие чего немцы посчитали их худшим вариантом «мадсена», еще менее приспособленным к жестким условиям современного боя. Ну да для того все и делалось…
Но вот ведь в чем ужас: все получилось аккурат как у мачехи в сказке «Двенадцать месяцев», когда «врешь-врешь, да ненароком правду соврешь». Да, в настоящий момент мы к войне совершенно не готовы!
— А что скажет наш военный министр и председатель Совета?
— Я бы тоже рекомендовал воздержаться от любых шагов, которые немцы могли бы использовать в качестве предлога для начала военных действий, — сухо заявил я.
— То есть, ваше высочество, вы также утверждаете, что страна к войне не готова? — явно поддел меня племянник.
Я его прекрасно понимал. Принимать ультиматум поджав хвост нельзя, ибо это способствует падению международного авторитета. А авторитет — это не просто понты, очень часто он помогает решить важные вопросы международной политики совсем без войны, просто погрозив пальчиком. Эвон, после Великой Отечественной СССР смог несколько лет выдерживать наезды уже обладавших атомной бомбой британцев и США за счет этого самого авторитета. Не рискнули господа, хотя благодаря атомной бомбе имели подавляющее превосходство. Куда там Германии в сорок первом… И Российская империя последние годы неустанно повышала и повышала свой международный авторитет. А вот теперь что же — все усилия псу под хвост?
— Да, ваше величество, и страна, и, что более печально, армия к войне пока еще не готовы.
Николай шумно вздохнул:
— Интересно, интере-есно… — Он прошелся по кабинету, скрипя сапогами, постоял у окна, затем повернулся к нам: — Это что же получается? Мы тут уже несколько лет военную реформу ведем, новые виды оружия на вооружение принимаем, господин военный министр убеждает меня, что вот-вот наша армия станет самой-самой, наиболее сильной и боеспособной, хотя тысячи, да что там — десятки тысяч подданных пишут мне либо убеждают меня на аудиенциях, что все это ложь и армия стремительно деградирует и скатывается в хаос. Но я им не верю. Ну не то чтобы совсем, просто я говорю себе, что эти люди не видят картину целиком, не понимают конечных целей, не имеют моего опыта взаимоотношений с моим дядей, человеком, который всегда, всег-да,  — он сказал именно так, четко выделив оба слога, — добивается успеха в том деле, за которое берется. Значит, и здесь все должно было быть в порядке. Тем более что я дал ему столько полномочий! И вот когда война оказывается на пороге, выясняется, что у нас нет ни денег, ни армии, ни надежных союзников. Так вас, господа, мне следует понимать?
Мы молчали. Да, так и следует. Все точно. И отвечать нечего.
Николай еще раз прошелся по кабинету, окинул нас взглядом и произнес:
— Господа, жду вас через три дня с проработанными предложениями. Если… — Тут он слегка запнулся, но затем продолжил твердым, уверенным голосом: — Если, конечно, Германия ранее не объявит нам войну.

Через два часа у меня в кабинете началось расширенное совещание, в котором участвовали не только те, кому это было положено по рангу, — адмирал Гильтебрандт, все еще тянувший лямку морского министра, адмирал Григорович, в настоящий момент заменивший меня на посту председателя Морского технического комитета и явный кандидат на замену Гильтебрандту, начальник Генерального штаба генерал Кондратенко и начальник главного интендантского управления генерал Шуваев, человек болезненно честный и порядочный, к тому же, что при таких чертах характера бывает редко, отличный организатор, а также еще несколько персон рангом чуть ниже и мои старые соратники — Кац и Канареев. Кроме того, присутствовали капитан I ранга Буров и полковник Даннегер, руководитель военной контрразведки.
Карл Даннегер был родом из финских шведов, но принадлежал к семье, издавна ориентирующейся на Россию. Он сделал серьезную карьеру в отдельном корпусе жандармов и очень неплохо себя показал во время «зачистки» революционных организаций в 1903–1904 годах. А также весьма поспособствовал «умиротворению» Финляндии. Финны были жутко недовольны тем, что сейчас, впервые в истории, подданные российской короны, проживающие в других землях империи, оказались уравнены в правах с населяющими эту ее часть финнами, немцами и шведами. Очень уж они привыкли к жизни, с одной стороны, вроде как в империи, то есть со всеми благами, которые она предоставляла — свободой передвижения по огромной территории, значительными инвестиционными возможностями, одной из самых сильных мировых валют и развитой системой образования, пользуясь которой можно было овладеть любой имеющейся на планете Земля профессией — от нефтяника до капитана ледокола. А с другой — вроде как отдельно, сами по себе, да еще и относясь к остальным подданным империи с пренебрежением, причем не просто, так сказать, бытовым, а еще и закрепленным законодательно. Ой, знаю я, у кого наши прибалты в свое время всему научились. Ну да нечего на других кивать — сами позволили.
Но Даннегер, как это, впрочем, часто бывает среди умных представителей небольших наций в большой империи, по духу был имперцем, а не «финским патриотом». Ибо прекрасно осознавал, какие печальные перспективы ждали бы его, такого умного, талантливого, амбициозного, если бы он родился и вырос не в огромной империи, а в маленькой «независимой Финляндии». Нищий хутор, приходская школа и крути коровам хвосты до старости? Бр-р-р… Поэтому он изо всех сил тянул свою малую родину вверх, к океанам и великим стройкам, к научным вершинам и дальним путешествиям, к облакам и звездам… До времени, когда маленькие государства станут жить лучше и богаче, чем империи, были еще десятилетия. Да и долго ли это время продлится? Тем более что от самих маленьких государств это никак не зависит — всё решают большие…
Так что я по рекомендации Канареева именно его продвинул на военную контрразведку.
— Ну что, господа, с чем мы с вами будем завтра воевать? — начал я.
Собравшиеся уныло переглянулись.
— Пока с та  ком, ваше высочество, — резанул Кондратенко. — Формально переход на новые штаты в частях и соединениях первой очереди мы завершили, но сами знаете, это только на бумаге. Батальонные пулеметные роты нынче укомплектованы вооружением максимум на двадцать процентов. Дивизионных гаубиц — по одному десятку на бригаду. Только чтобы личный состав мог хотя бы посмотреть и пощупать. В корпусных авиаотрядах по два, максимум три самолета вместо девяти. К тому же основные мероприятия по боевому слаживанию соединений нами запланированы на этот год. Так что если индивидуальная подготовка солдат и командиров звена рота-батальон-полк у нас уже на допустимом уровне, то выше еще конь не валялся. Работа штабов уровня дивизия-корпус по результатам проверок ниже всякой критики. Опоздали мы… — Кондратенко сокрушенно махнул рукой.
Я перевел взгляд на Шуваева. Генерал встал и одернул китель.
— Текущие запасы, ваше высочество, в общем, имеются в достаточном объеме. С мобилизационными гораздо хуже. Винтовками мы обеспечены на шестимиллионную армию, с учетом, как вы и требовали, десятипроцентного резерва. По всему остальному — сильный недостаток. Восьмидесятисемимиллиметровых полевых орудий имеется на корпуса первой очереди — в полном объеме, на корпуса второй очереди — на две трети от положенного, на корпуса третьей очереди запасов нет. Стосемимиллиметровых гаубиц, к сожалению…
После окончания доклада уныние в моем кабинете можно было черпать ложкой. Но тут слово взял Канареев:
— Господа, все, о чем вы доложили, это, конечно, печально, но смотрите, я тут прикинул на бумажке: даже с имеющимся вооружением русский полк превосходит немецкий по числу пулеметов почти в полтора раза, по числу полевых орудий они почти равны, а о равенстве по самолетам немцы пока и мечтать не могут.
— Да это так, — тут же отозвался генерал Кондратенко, — но следует заметить, что голые цифры ничего не говорят, поскольку, например, переносные пулеметы Мосина-Федорова по боевым характеристикам весьма уступают станковым немецким MG и даже австрийским Шварцлозе. Что же касается самолетов, то сейчас немцы активно развивают такой вид воздушных судов, как цеппелины, какового у нас просто не имеется. Так что, поверьте мне, Викентий Зиновьевич, немцы готовы к войне куда лучше нас.
— Я верю, господа, верю, — улыбнулся Канареев. — Просто хотел напомнить, что и у нас не все так страшно. Да, мы с вами находимся еще в начале исполнения наших планов, но даже то, что уже есть, — это уже кое-что серьезное. И мы не настолько беззащитны, как может показаться, если смотреть только на цифры недостач.
— Да, господа, — вступил в разговор уже я, — чего нам не хватает, мы представляем достаточно хорошо. А теперь давайте-ка попытаемся ответить на три вопроса: во-первых, что мы можем сделать из того, что существенно, поднимет боеспособность войск и флота в ближайшие два-три месяца; во-вторых, что было бы очень полезно сделать, ежели именно в этот срок начнется война; и в-третьих, как это сделать так, чтобы не испортить окончательно все наши планы подготовки и перевооружения армии, ежели война, к нашей удаче, все-таки сейчас не начнется…
Совещание затянулось более чем на двое суток с небольшими перерывами, втягивая в себя в процессе все новых и новых участников — от начальников отделов Генерального штаба до руководителей департаментов министерства финансов, начальника Михайловской артиллерийской академии, начальника офицерской стрелковой школы и еще нескольких десятков человек. После чего, перехватив триста минут сна, я, зевая, забрался на задний диван своего «Вояжа» и двинулся на доклад к Николаю.

В принципе Канареев оказался прав. Все было не настолько уж плохо, как выглядело на первый взгляд. Проблема номер один была связана с деньгами, но и ее удалось решить, срезав некоторые расходы и перераспределив финансы между статьями, а также запланировав выпуск специального оборонного займа, который мы собирались полностью пустить на накопление мобилизационных запасов патронов и снарядов. С ними тоже была проблема и едва ли не самая серьезная. Кроме того, было решено, ежели удастся избежать немедленной войны, создать запас мощностей на казенных стрелковых, артиллерийских, патронных и пороховых заводах. Все одно войну ждали, коль не сейчас — так скоро. Даже если это и окажется ненужной тратой — только порадуемся. Ну а если нет — значит, получим некоторую фору перед иными участниками сего препоганого действа. Вот только средства на это изыскали за счет существенного, почти на четвертую часть, сокращения программы реконструкции береговой обороны. На Балтике, где у нас имелся самый сильный противник, мы ничего сокращать не стали, а вот на Черном море, где противник был куда слабее, и на Тихом океане, где его теоретически пока не предвиделось, сокращения были заметными: от трети до сорока процентов всего запланированного там пустили под нож. Короче, срезали все то, что к настоящему моменту пока не было в работе.
Еще было запланировано множество мероприятий по повышению уровня боеспособности второочередных и третьеочередных частей и соединений — от значительного расширения либо создания курсов переподготовки офицеров запаса до разработки программы подготовки унтер-офицеров для корпусов второй очереди из числа увольняющихся в запас наиболее подготовленных рядовых. Их планировалось оставлять на трехмесячные курсы с выплатой в период обучения денежного довольствия сверхсрочнослужащих, после которых они выходили унтер-офицерами запаса. Кстати, на них предполагалось и обкатать программы курсов переподготовки офицеров запаса и преподавателей для этих курсов, ну и с их же помощью дообустроить помещения.
Были продуманы мероприятия по сокращению времени мобилизации, включавшие в себя постепенную замену рельс на железных дорогах стратегических направлений центральной и западной части страны, позволяющую пустить по ним более мощные паровозы и, соответственно, более тяжелые и большегрузные составы, сейчас использующиеся только на Транссибирской магистрали. Проводить расширение сети железных дорог в европейской части страны или хотя бы инициировать нечто подобное я категорически запретил. О плане Шлиффена я знал еще в покинутом мною будущем, правда без деталей, а здесь Бурову удалось раскопать и его некоторые подробности. Но и этого было достаточно, чтобы понять: как только мы начнем мероприятия, призванные сделать план Шлиффена никчемной бумажкой, например построив еще несколько железных дорог, ведущих в западном направлении, в центральной части страны — немцы немедленно нападут.
Кроме того, была разработана достаточно обширная программа дезинформации, дезавуирующая в глазах противника эффективность тех или иных наших действий, например, тех же курсов переподготовки офицеров запаса или полковых и дивизионных учений. Причем она была направлена не только на потенциальных противников, но и на наших вроде как союзников. Они должны были продолжать считать нас относительно слабыми и неготовыми к войне, а то конфигурация противоборствующих группировок могла поменяться — не только невыгодно для нас, а прямо-таки катастрофически… Ну и в рамках этой программы дезинформации решено было по-прежнему не менее трети всего закупаемого вооружения направлять на формирование мобилизационного запаса. А по достижении насыщенности корпусов первой очереди новым вооружением наполовину даже и увеличить это соотношение в сторону мобилизационных запасов. Пусть немцы как можно дольше считают нас неготовыми к войне.
Помимо прочего, возможно вследствие того, что все присутствующие на совещании находились в этаком слегка сдвинутом состоянии, которое отличает работу мозга в условиях «мозгового штурма», была разработана очень интересная «шкала боеспособности войск». Похоже, мы наконец-то нащупали те самые критерии оценки, которые могли бы нам помочь реально оценить состояние и боеспособность как армии, так и отдельных ее соединений и частей в мирное и военное время. То есть создать систему, позволяющую умножить в армии число боевых или хотя бы боеспособных командиров и уменьшить число «бухгалтеров» и «строителей», итогом деятельности которых и являются байки о покраске травы в зеленый цвет и совмещении пространства-времени путем постановки задачи вырыть траншею «от забора и до обеда». Ведь главное в любой области человеческой деятельности — это критерии оценки. Если они заданы правильно — все рано или поздно приходит в норму, если же нет — что бы ты ни делал, какие бы деньги ни вкладывал и какие бы патетические речи ни произносил — результат будет плачевным. Я это знал хорошо, поскольку еще застал времена принятия «повышенных социалистических обязательств на период обучения», которые, по моему глубокому убеждению, сыграли основную роль в резком падении боеспособности и боеготовности советских вооруженных сил. Что наглядно показали и последние учения армии СССР, почти сплошь являвшиеся откровенной показухой, и начало Афганской войны, когда целые подразделения попросту вырезались душманами, в тот момент еще практически не имевшими сколько-нибудь современного вооружения. И это несмотря на то что финансировалась советская армия куда лучше, чем российская в более поздние времена «независимости головы от мозгов»…
Если коротко, уровень боеспособности войск мы разделили на четыре категории, каждая из которых делилась еще и на три подгруппы.
Категории А возможно было достичь только во время войны или сразу после нее. А1 означала, что личный состав, вооружение и техника соответственно здоровы, исправны и готовы к применению, а укомплектованность составляет не менее девяноста процентов штата. Причем не менее двух третей бойцов и командиров имеют не менее чем четырехмесячный опыт участия в боевых действиях. А2 отличалась либо меньшей укомплектованностью — в восемьдесят процентов, либо меньшим процентом имеющих боевой опыт.
Нормальной для мирного времени являлась категория Б, которая на уровне Б1 предусматривала как минимум девяностопятипроцентную готовность к действиям личного состава, вооружения и техники, а боевой опыт тут заменяли полевые учения на уровне полка и выше.
Для корпусов второй и третьей очереди считалось достаточным иметь категорию В, ну а под категорию Г попадали разве что ополченческие дивизии осени 1941 года в покинутой мною реальности — слабое здоровье, минимальное обучение, полное отсутствие боевого опыта и недостаток вооружения.
Кроме того, были предусмотрены как поощрения, так и наказания. Например, по каждому случаю отправки в бой подразделения, части или соединения категории В должно было проводиться служебное расследование, а ежели в бой отправлялась категория Г, то вместо служебного расследования устраивалось судебное разбирательство. Служебное расследование предусматривалось и в случае снижения боеспособности частей и соединений действующей армии в военное время ниже категории Б2, а в мирное время — ниже БЗ. Авось это заставит задуматься некоторых командиров, не считающих зазорным класть личный состав в тупых фронтальных атаках, лишь бы показать свое рвение. Ну и побудит тех, кто в мирное время не уделяет достаточно времени и сил боевой подготовке, предпочитая ей показуху, безупречную документацию и покрашенные бордюры, слегка зашевелиться.
Но проект документа надо было еще дорабатывать и дорабатывать. Да и вводить его в действие ранее конца 1912 года не имело смысла. Ибо если ввести его сейчас, большинство средних и старших командиров у нас точно попадет под расследование…

Разговор с Николаем прошел куда лучше, чем три дня назад.
Сазонов доложил, что англичане, скорее всего, вступятся за французов, и это явно уменьшит энтузиазм немцев, а кроме того, у нас появились заметные подвижки на Балканах, где его министерство прилагало гигантские усилия для организации так называемого Балканского союза, призванного стать серьезной угрозой Австро-Венгрии, что также осложнит положение Тройственного союза.
Плеске отчитался о принятых решениях по финансированию и военному займу. Причем когда он говорил о сокращении программы реконструкции береговой обороны, Николай бросил на меня вопросительный взгляд. Я в ответ скорчил рожу, долженствующую обозначать нечто вроде «А куда тут денешься?».
Мой доклад тоже был принят довольно спокойно. В общем и целом решили не рыпаться и, так сказать, сидеть на попе максимально ровно, отдав всю инициативу другим участникам конфликта, и полностью сосредоточиться на действиях внутри страны. А для снижения напряженности во взаимоотношениях с немцами быстренько согласиться с давно уже лелеемой ими идеей о строительстве Багдадской железной дороги. Французов же заверить в том, что, как только нога немецкого солдата ступит на территорию горячо любимой нами Франции, русские не медля ни секунды начнут мобилизацию. После чего государь нас отпустил.

Следующие несколько месяцев пронеслись в лихорадочной, но все-таки во многом неплохо спланированной деятельности. Забегая вперед, скажу, что эти полгода продвинули нас в подготовке к войне куда сильнее, чем смогли бы продвинуть один или даже два обычных мирных года. Нет, с точки зрения наращивания общей численности подготовленных резервов мы особенно не изменили ситуацию, тут ничего не попишешь — солдату, прежде чем стать эффективной боевой единицей, необходимо прослужить не менее года, как его ни гоняй. Просто у него мозги за меньшее время не успевают перестроиться. Человек — существо жутко инерционное… Но со многим другим удалось продвинуться очень серьезно.
Уже к началу 1912-го численность армии была не только восстановлена до величины, предшествующей реформе, но и заметно увеличилась. Если к началу реформы общая численность сухопутных вооруженных сил составляла чуть более миллиона ста тысяч человек, то к началу 1912 года интенсивную боевую подготовку проходили уже более миллиона семисот тысяч нижних чинов и офицеров. Хотя армия мирного времени по утвержденным штатам насчитывала всего миллион четыреста тысяч человек. Это произошло вследствие того, что на Урале и в Поволжье было создано два десятка так называемых «технических учебных центров», в которых шла интенсивная подготовка командного состава и нижних чинов для пулеметных и артиллерийских подразделений корпусов второй очереди. (Этих-то за пять-семь недель, пока длится мобилизация, не обучишь.) Более того, на конец года имелись планы существенного расширения таких центров, чтобы уже к исходу 1913-го у нас имелся бы личный состав подразделений и частей для корпусов третьей очереди и второочередных артиллерийских частей большой мощности. Начинать их подготовку ранее вышеуказанного срока смысла не было, поскольку даже артполки первой очереди в данный момент были оснащены лишь таким количеством материальной части, которой было достаточно только для обучения… Но с этими планами уж как сложится. Ибо я не сомневался, что, едва немцы узнают о столь резком нарастании численности личного состава русской армии, они, скорее всего, встанут на дыбы и потребуют немедленных сокращений. И на это придется пойти, потому что нас сейчас каждый мирный день только усиливал…
Кроме того, нам удалось не только разместить военный заем, удачно использовав патриотический порыв, охвативший страну, когда люди узнали о фактическом ультиматуме Германии, но и задействовать в подготовке к войне силы общественности. Например, Союз сакмагонских дозоров объявил о разворачивании программы подготовки стрелков и пулеметчиков из числа юношей — членов союза, не служивших в армии, а также сестер милосердия из числа девушек — членов союза под громким названием «Защитим Россию». И это была очень серьезная заявка, поскольку к настоящему моменту Союз сакмагонских дозоров насчитывал почти миллион членов, что, естественно, было безнадежно далеко от показателей как комсомольской, так и пионерской организаций с их тридцатью шестью и восемнадцатью миллионами членов, но для организации, созданной на по-настоящему добровольных началах, — очень и очень солидно.
Русское медицинское общество выступило с программой переподготовки военных медиков. А Ассоциация авиапроизводителей России, коих уже, кроме меня, насчитывалось аж четверо (хотя общий объем производства остальных вкупе составлял едва ли половину от объема производства моего авиазавода), объявила, что открывает за свой кошт три «общественные» авиашколы. В этих школах намечалось в короткое время подготовить не менее трехсот пилотов по программе «скорый санитарный резерв» для пилотирования санитарных самолетов, способных ускоренно доставлять раненых от боевых позиций в стационарные госпитали. Согласившиеся участвовать в этой программе платили за обучение всего десятую часть от цены, зато в случае войны считались военнообязанными санитарной авиации.
Была также широко анонсирована программа создания специальных санитарных самолетов «для перевозки раненых на носилках». Я крайне осторожно подходил к ускорению военного прогресса в авиационной технике, хотя последние аппараты моего авиазавода уже были вполне пригодны для использования в качестве и истребителей, и разведчиков, и бомбардировщиков. Скажем, «Почтовый-2» развивал скорость до ста семидесяти километров в час при полезной нагрузке в десять пудов, каковой вполне хватало для пулемета с боезапасом и летнаба, надо было только поиграть с центровкой. А «Воздушный лимузин», уже выпущенный серией из двадцати единиц, способен был поднять шесть пассажиров и держаться в воздухе почти восемь часов. Причем каждый из пассажиров мог взять с собой багаж весом в полпуда, а в полете они обслуживались экипажем из трех человек, в состав которого входил специальный «воздушный проводник». Правда, скорость этого самолета составляла всего сто десять километров в час. Но при замене высокой и широкой пассажирской кабины с роскошными панорамными стеклами, с туалетом, самоваром, лесенкой на верхнюю прогулочную палубу, балконами на примыкающей к пассажирской кабине части крыльев на более узкое коробчатое «тулово» (французское слово «фюзеляж» в этом мире не прижилось) она должна была возрасти километров на двадцать, а то и на тридцать. С полезной же нагрузкой и так было все нормально — хватало и на бомбы, и на турельную установку.
Но главное — нам удалось сохранить все эти действия в секрете. Впрочем, как мне представляется, это оказалось возможным только вследствие того, что истекший год был очень богат на события, оттянувшие на себя внимание политиков, газетчиков и разведок. Если сказать кратко, мир начал скатываться в хаос, который явно должен был закончиться мировой войной. Хотя поначалу все думали, что опять удастся вывернуться.
Ну, естественно, все началось жесточайшим кризисом с Германо-американским обществом промышленности и судостроения. Несмотря на тщательнейшую подготовку, продуманную многоступенчатую структуру выведения средств и строжайшее соблюдение секретности, мы несколько раз едва не засыпались. Более того, из собранных по всем странам средств нам удалось аккумулировать всего около двух миллиардов — остальное пошло на текущую работу контор, финансирование прессы, взятки политикам и полиции, ну и выплаты счастливчикам, успевшим снять деньги до того, как мы начали сворачивать операцию.
Ну а что вы хотели? Двадцать процентов в месяц — это двести сорок процентов в год! Если считать усредненно, на выплаты одному счастливчику, с учетом содержания персонала, аренды помещений, перевозки и остальных расходов, шли деньги, полученные с четырех, а то и с пяти менее удачливых «инвесторов». Еще несколько десятков миллионов было оставлено наличкой в разных конторах и разграблено при разгроме. Это очень помогло запутать следы, ибо сколько там было точно — никто не знал, а слухи в народе ходили о гигантских суммах. Так что из САСШ нам удалось вывезти всего около ста миллионов. Да и то по большей части не деньгами и золотом, а оборудованием, скотом и сельскохозяйственной продукцией. Скажем, мы импортировали племенных бычков породы «черный Ангус», считающейся лучшей мясной породой мира. На них были заключены долговременные контракты, и за три ближайших года американцы обязались поставить нам во Владивосток около полумиллиона голов годовалых бычков и телок…
Остальные средства сейчас лежали мертвым грузом, вложенные в золото, укрытое в банковских хранилищах и в подвалах заранее снятых вилл, во множество обезличенных счетов и пакеты акций. И вытаскивать их сейчас было бы смерти подобно. Придется подождать годик-другой, пока все не успокоится.
Впрочем, эта афера затевалась в первую очередь именно для того, чтобы обеспечить моим ребятам, вложившим в запущенные мной проекты все свои деньги без остатка, некоторую резервную финансовую подушку — так что такое развитие событий можно было считать вполне нормальным.
К тому же резкие колебания американского фондового рынка вследствие этой аферы позволили нам вполне легально немного расширить свое участие и в некоторых других перспективных компаниях, используя наши законные активы в САСШ. Но сейчас рынок все еще «лежал», и эти инвестиции денег нам пока не принесли. А вздумай мы сейчас продавать активы — так еще и потеряли бы.
С Европой все было немного сложнее и в то же время проще. Так, существенная часть денег, заработанных в Германии, пошла на выкуп у фирмы «Вулкан» тех самых кораблей, которые заложило рухнувшее общество. Несмотря на то что торжественной закладки так и не состоялось, у кораблей уже начали собирать кили. Немцы маялись, не зная, куда их пристроить — работы-то уже идут, верфи заняты, а заказчик исчез. Нам же эти корабли должны были очень пригодиться с началом войны, поскольку были вместительны, мореходны и способны отлично ходить на линии Романов-на-Мурмане — Ньюкасл или Архангельск — Кале (ну или какие там у французов есть порты подальше от немцев). Так для того их, если честно, и заказывали. Синтетическое решение — оно самое выгодное, поэтому даже рекламные ходы Германо-американского общества промышленности и судостроения работали на нас. А правильное национальное позиционирование этого общества в разных странах — как немецкого в САСШ или Болгарии либо американского в Германии, Великобритании и Франции — позволило использовать его не только для зарабатывания денег, но и для создания выгодного нам общественного настроя… Лишь бы мы успели достроить транспортники до войны. Ну да транспортники — это не «Титаник» с его роскошью и гигантским водоизмещением в пятьдесят две тысячи тонн. За год построят.
А например, в Испании мы закупили мериносов. Сразу сто тысяч голов. Ну кто мог догадаться, что деньги, полученные в результате такой  аферы, будут использованы для покупки овец? Уму же непостижимо! Поэтому сработало…
Далее, как я уже упоминал раньше, почти одновременно с этим начался франко-немецкий кризис в связи с Марокко, по моему мнению, затеянный во многом для того, чтобы отвлечь народ от проблем с рухнувшим Германо-американским обществом промышленности и судостроения. Впрочем, возможно, я и ошибался. Слава богу, его острая фаза продолжалась недолго. Уже в начале июля англичане заявили, что поддержат французов, после чего по дипломатическим каналам потребовали подобного же подтверждения и от нас. Наше заявление было максимально корректно и наполнено ссылками на традиционную для Российской империи приверженность строгому соблюдению любых принятых на себя обязательств и всех заключенных международных договоров. Поскольку подготовка договора с Германией о Багдадской железной дороге шла полным ходом, немцы отнеслись к нашему меморандуму достаточно спокойно, уловив в нем намек и на договор, который они с нами планировали заключить в ближайшее время.
Бодание немцев с французами длилось почти весь июль и привело к тому, что двадцать первого числа министр финансов Великобритании Дэвид Ллойд-Джордж заявил, что Великобритания будет на стороне Франции в Агадирским кризисе и сочтет уступки Франции Германии в Марокко «унижением, невыносимым для такой великой страны, как наша». После чего немцы дали задний ход и переговоры перешли в более конструктивное русло. А вот потом понеслось…
Сентябрь принес войну. Итальянцы решили пощипать турков и вторглись в Ливию. Ситуация сразу начала развиваться не так лучезарно, как, видимо, планировали итальянцы, но ни у кого не было сомнений в том, что они додавят турок. В том числе и у самих турок.
А в октябре началось в Китае. Вернее, первые признаки надвигающейся катастрофы появились еще в конце августа — начале сентября, но тогда это еще казалось обострением китайской привычки к бунтам. Однако я счел момент удобным и представил Николаю свой уже давно разработанный план по поощрению сепаратизма на окраинах разваливающийся империи Цин. Иметь совместную границу с Китаем мне представлялось не слишком хорошей политикой. Тем более когда открывается такая отличная возможность создать систему буферных государств… После чего с благословения государя в Ургу, Хух-Хото и Урумчи были отправлены «научные этнографические экспедиции» во главе с офицерами разведки. Но едва они добрались до места, как в Китае полыхнуло. И внимание газет и секретных служб оказалось привлечено еще и к этому региону.
Зима прошла очень бурно. Все три миссии плотно обустроились в трех будущих независимых государствах, причем подполковник Кучанский, засевший в Мукдене, сумел в начале марта провернуть операцию по вывозу из Пекина малолетнего императора Пу И и его отца, великого князя Чунь, в Маньчжурию. Это поначалу привело фактического правителя Китая генерала Юань Шикая в панику — он испугался, что свергнутая маньчжурская династия заручится поддержкой русских и попытается вернуть себе трон. Но направленный им в Санкт-Петербург в качестве личного представителя генерал Дуань Цижуй получил заверения Сазонова в том, что у России нет никаких планов вмешиваться в происходящее в Китае. За одним-единственным исключением: «Если только в местностях, прилегающих к границам Российской империи, не возникнут крупные беспорядки, которые приведут к массовому нарушению наших границ беженцами от войны и голода».
Юань Шикай понял все правильно и никак не отреагировал на сепаратистские заявления Богдо-гэгэна, Ходжи Нияза и князя Чунь о «широкой автономии» Монголии, Восточного Туркестана и Маньчжурии. Впрочем, об этом же заявил и Тибет, к которому мы не имели никакого отношения… Более того, Юань Шикай вывел китайские войска из всех этих провинций. После чего, так сказать, «в награду», 10 марта бывший малолетний император Пу И в Мукдене в присутствии массы народа объявил, что навсегда отказывается от претензий на китайский трон и вообще избирает для себя «жизнь частного лица», в чем его всемерно поддержал отец, также отрекшийся от титула князя Чунь и ставший «скромным премьер-министром Маньчжурской автономной области Айсиньгёро Цзайфэном».
Впрочем, на самом деле Юань Шикай переживал зря. Если честно, никаких реальных возможностей вмешаться в свару в Китае у нас просто не имелось. Нам и так пришлось сразу после лихой и совершенно не запланированной операции Кучанского долго отплевываться от англичан, испугавшихся резкого повышения активности русских в Китае. Кстати, и заявление Пу И в Мукдене тоже было в основном адресовано именно англичанам, а не Юань Шикаю. Что, впрочем, совершенно не помешало генералу сразу же после этого заявления провозгласить себя «пожизненным президентом».

Наступившая весна принесла некоторое облегчение. Тридцатого марта в Фесе был наконец-то подписан договор между немцами и французами, согласно которому немцы отказывались от претензий на Марокко, а взамен французы уступали им часть Французского Конго. Так что, несмотря на вроде как проигрыш, поскольку Германия не получила того, чего хотела, ее позиции как колониальной империи усилились. И она отметила это закладкой сразу шести новых дредноутов, чему я очень порадовался. Ибо после китайских дел наши отношения с англичанами стали куда более натянутыми. Настолько, что я уже начал реально опасаться того, что англичане сместят акценты и посчитают нас конкурентами пострашнее немцев. Но эти шесть немецких дредноутов возвращали ситуацию на круги своя — позволить кому бы то ни было заиметь флот сильнее, чем британский, либо хотя бы равный ему, англичане просто не могли. А после того как эти дредноуты войдут в строй, немецкий дредноутный флот будет уступать английскому всего лишь на два корабля. Учитывая, что шесть новых немецких дредноутов должны были иметь артиллерию главного калибра в триста восемьдесят миллиметров, это делало немецкий флот практически равным британскому. А если принять во внимание, что немцы продемонстрировали возможность строить по шесть дредноутов за раз, в то время как англичане в связи с финансовыми трудностями могли себе позволить всего лишь четыре, тянуть с началом войны Великобритании совершенно не стоило.
Так что в настоящий момент мои надежды на то, что мир еще сохранится хоть какое-то время, возлагались лишь на извечное стремление островных джентльменов к тому, чтобы инициаторами выгодных им действий выступал кто-то посторонний. Авось, поинтригуют еще малёхо, а мы пока получше подготовимся к будущим неприятностям…
Однако подобное развитие ситуации означало, что каких-то иных телодвижений, кроме тех, что уже были сделаны, от России пока не требовалось. И в конце весны я наконец-то сумел выкроить время, чтобы заняться собственными делами. По старым проектам, в общем, все было более или менее. Освободившиеся вследствие сокращения программы модернизации береговой обороны мощности моего артиллерийского завода удалось загрузить заметно увеличившимся заказом на армейскую артиллерию. А пороховой завод и завод взрывчатых веществ вообще пришлось планировать под расширение. Ибо мы как могли гнали мобилизационные запасы боеприпасов. Такое число пулеметов в армии, которое у нас получалось по новым штатам, требовало чудовищного количества патронов. К тому же у меня уже давно были мысли и о минометах. А это также требовало большого запаса мощностей для производства как порохов, так и взрывчатки. Минометы при всей их дешевизне и простоте производства страдают одним существенным недостатком: они просто пожирают боеприпасы…
Длительные эксперименты со сплавами позволили решить вопрос с надежностью траков гусеничных машин, выпускаемых на Блиновском экскаваторном заводе. Использование для траков одного из вариантов стали Гадфильда позволило повысить их живучесть более чем в десять раз. И сейчас там готовились к производству уже давно разработанные модели гусеничных тракторов и транспортеров, производство которых ранее особенного смысла не имело. Это для экскаватора хватало живучести траков в сотню-полторы верст пробега — он по большей части стоит на месте и крутит ковшом; для гусеничного же трактора необходимость раз в неделю, а то и вообще после трех-четырех дней интенсивной эксплуатации полностью менять гусеницу убивает сам смысл его приобретения. Иное дело сейчас… Так что я планировал и здесь резкий рост доходности, поскольку с транспортировкой тяжелых орудий в русской армии дело пока обстояло не очень. Для механической тяги во многих батареях до сих пор использовались рутьеры. Теперь же создавалась возможность предложить для этого гусеничные тягачи.
Хорошими темпами росло производство автомобилей, оптики, медицинского оборудования, лекарств. Активно развивался и кинематографический проект. Мои надежды на создание около Одессы русского варианта Голливуда, благодаря стараниям господина Ханжонкова, воплотились в жизнь, и теперь в курортном местечке Ак-Мечеть работало уже девять студий, выдававших в год по полсотни картин. Но расходы на их создание были не слишком велики. Поскольку мое обещание выкладывать по десять тысяч рублей за каждую фильму, отвечавшую моим требованиям, делало меня соинвестором, возврат вложенных средств оказался немаленьким. Вместо сотен тысяч планируемых потерь я на второй год осуществления кинематографического проекта почти вышел в ноль. Более того, рост производства кинопроекторной аппаратуры и работа Одесской кинематографической школы позволили нам путем предложения более льготных условий на подготовку специалистов и покупку аппаратуры осторожно влезть на кинопрокатный рынок Австро-Венгрии и Османской империи и начать перехватывать аудиторию у, так сказать, западного производителя. Местные барышни томно вздыхали, видя на экране не только галантных французов или чопорных англичан, но и лихих русских казаков, бравых русских гренадер, отважных русских летчиков и полярников. А у их кавалеров загорались глаза, когда они смотрели на русские машины, русские тракторы, величественные многоглавые соборы, русские ледоколы, прорывающиеся сквозь полярную ночь, золотые прииски и плотины возводимых электростанций.
А вот по вновь запущенным программам был полный завал. Кац не зря предупреждал меня о том, что любой сбой сроков ударит по нам очень больно. Так и произошло. И хотя мобилизации нам удалось избежать, резкое повышение спроса на рабочие руки вследствие расширения военных производств и роста численности армии заметно увеличило наши расходы. Мы уже по первому году воплощения наших планов выпрыгнули бюджеты процентов на сорок. Что было еще не катастрофой, но очень близко к тому. Даже планируемый по осени запуск Онего-Беломорского канала, что означало опережение графика по его строительству почти на три месяца, меня особенно не радовал. Нет, то, что один из ключевых проектов начнет не отъедать, а, наоборот, приносить деньги, было, конечно, хорошо, но эти незапланированные доходы не закрывали и десятой части наших незапланированных расходов. Ну и до кучи — с текущими платежами по расходам наметились некоторые трудности. Наличные финансы и золото мы практически проели, а с реализацией американских активов, как я уже упоминал, возникли напряги. Да что там говорить, если американцы были вынуждены приостановить выполнение даже такого очень значимого для них проекта, как строительство Панамского канала.
Короче, все шло к тому, что моим проектам в скором времени должна была наступить полная жопа. Ну, если я не найду откуда взять деньги…

Лето прошло спокойно, если, конечно, не считать лихорадочных поисков денег. Как выяснилось, положение премьер-министра имеет и свои недостатки. В России я решил не занимать, не столько даже для того, чтобы избежать обвинений в коррупции — плевать, не впервой, и не так обзывали, — сколько потому, что собирался слегка кинуть кредитора с началом войны. Ну никак у меня по расчетам иначе не получалось. А своих кидать не хотелось. И так с началом войны начнем обдирать русский бизнес как липку. Куда деваться — война-с… Однако оказалось, что если мне — предпринимателю и аристократу, кредиты за границей давали довольно свободно, то получение кредита мной — премьер-министром, тут же обставлялось внушительным количеством условий, большинство из которых для меня были неприемлемы. Так что лето прошло практически впустую. Кое-что удалось по старой памяти перехватить у бельгийцев, текущие платежи я закрыл, но системно вопрос так и не решился.
Ну а сентябрь принес давно ожидаемый скандал. До немцев наконец дошла-таки информация о том, что русская армия солидно скакнула в численности. Сказать по правде, я ждал этого скандала гораздо раньше, но что-то там у немцев не срослось. Впрочем, с этой-то суматохой… Как бы там ни было, именно в сентябре они в резкой форме потребовали от нас сократить армию «до численности, составляющей армию мирного времени». На этот раз я не стал играть кроткого ягненка, а тут же встал в позу, заявив, что экономика России позволяет в мирное время содержать армию, насчитывающую один процент от населения, но мы, «вследствие природного миролюбия русского народа и руководствуясь стремлением к миру и согласию», решили не стремиться к этой величине. Ибо при численности населения, которое к 1912 году уже вплотную подошло к числу сто девяносто миллионов человек, мы способны содержать заметно большую армию, чем имеем сейчас. К тому же около ста тысяч человек из тех, кого насчитали немцы, — это офицеры запаса, призванные всего лишь на курсы переподготовки, и через несколько недель они и так будут отправлены по домам. Если, конечно, немцы не вынудят нас объявить мобилизацию.
Это заявление вызвало шок. Причем не столько потому, что мы впервые привязали численность армии к имеющемуся населению, сколько потому, что наше поведение теперь разительно отличалось от того, которое мы демонстрировали еще год-полтора назад. Так что все вокруг начали прощупывать позиции друг друга и прикидывать расклады. А Даннегер доложил мне, что деятельность австрийской и немецкой резидентур на территории России резко активизировалась. Это позволило ему обнаружить еще несколько вражеских агентов. Я порекомендовал ему пока никого не трогать, но озаботиться тем, чтобы поставляемые ими сведения показывали ситуацию в нужном нам свете.
Вся эта возня продолжалась до октября, как вдруг Османскую империю, еще окончательно не вылезшую из Итало-турецкой войны, атаковал лелеемый Сазоновым и Николаем (меня в эту «лужицу» не очень-то пускали) Балканский союз. Это сразу изменило всю стратегическую ситуацию, мгновенно поставив нас в совершенно идиотское положение. Поскольку изначально-то Балканский союз создавался против Австро-Венгрии. Причем, как выяснилось, вывернуться ей помогли наши вроде как самые близкие союзники — французы. Так что никто, и я в том числе, теперь вообще не понимал, кто теперь наш союзник и в каком составе противоборствующих группировок разразится Первая мировая. Поэтому на переговоры с немецким рейхсканцлером Теобальдом фон Бетман-Гольвегом в Либаву, которые немцы затребовали, разобравшись в наших раскладах, я прибыл в крайне расстроенных чувствах. И с полной решимостью разыграть намеченную мной комбинацию. Мне надоело чувствовать себя идиотом. Пусть идиотами чувствуют себя другие…

Переговоры начались 17 декабря. Рейхсканцлер Германии и министр-президент Пруссии оказался типичным пруссаком, к тому же исполненным апломба и с огромным самомнением. Хотя в уме и воле ему было не отказать. Ну да люди без этих качеств никогда не достигают подобных высот и обречены быть как раз теми самыми «таксистами и парикмахерами», способными только разглагольствовать на кухне под пиво или сраться в Интернете, самовыражаясь в том, что хотя бы могут словесно наехать на более успешных и реализовавшихся.
Короче, рейхсканцлер вызывал уважение, причем не только умом и волей, но и внешним видом. Вот только апломб и самомнение очень часто нивелируют даже самый сильный ум. И я решил на этом сыграть. Тем более что по тем сведениям, которыми меня снабдил Буров, немцы тоже пока не сильно рвались в бой — для окончательного завершения всех программ подготовки к войне им нужно было еще от полугода до года. Да и потом они готовы были подождать, скажем, до момента восьмидесятипроцентной готовности своих новых дредноутов, так как дату нашей готовности к масштабной войне они, после всех полученных от агентов сведений, относили самое раннее на 1916 год.
Переговоры шли сложно. Немец давил — я не уступал, что приводило Теобальда фон Бетман-Гольвега в большое недоумение. Ну не сходились у него в голове мои потуги с его расчетами. Однако когда наши переговоры окончательно зашли в тупик, я во время встречи один на один в не совсем официальной обстановке, поймав момент, сделал рейхсканцлеру некий очень прозрачный намек.
— Вы знаете, господин рейхсканцлер, в принципе я готов поспособствовать тому, чтобы ваши требования были приняты, — небрежно произнес я.
— То есть? — не понял он столь резкого изменения моей ранее твердой позиции.
Я улыбнулся:
— Дело в том, что в настоящее время я ограничен волей своего государя. Именно он приказал мне ни на шаг не отступать от наших позиций. И я просто ничего не могу сделать.
В глазах пруссака мелькнуло удивление. Так сдавать информацию — это что-то новое…
Я же вкрадчиво продолжил:
— Но я готов попытаться убедить моего государя в том, что столь жесткая позиция не отвечает интересам России.
Пруссак с минуту помолчал, а затем тихо спросил:
— И что же вы хотели бы взамен?
— Деньги, — просто ответил я.
Рейхсканцлер ошеломленно уставился на меня.
Вот этого он никак не ожидал. Он знал, что перед ним сидит, как повсюду писали газетчики, самый богатый человек мира. И тут такое заявление!
Я рассмеялся. Гнусно. Заискивающе.
— Ну что же вы, Теодор? Вы верно решили, что я прошу у вас взятку? Полноте, я еще не настолько обеднел. Мне нужен кредит. Большой. Очень большой. Дело в том, что я сейчас предпринял несколько новых дел и немного просчитался, о чем в деловом мире стало хорошо известно. Поэтому условия, на которых мне предлагают деньги, меня не устраивают. А тех, которые меня устраивают, зная мою ситуацию, мне не дают. Считают, что возьму кредит и на худших.
— И вы хотите… — начал рейхсканцлер.
— Ну да, — кивнул я. — Кредит. На нормальных условиях. И с отсрочкой начала выплат основной суммы года на два.
«Торгаш, презренный торгаш, презренный и подлый…» — мелькнуло в глазах пруссака.
Я все так же заискивающе улыбнулся. Ну да, родной, да, думай именно так. И если ты сейчас, несмотря на весь свой ум, решишь «купить» меня, то я… я за тебя свечку в церкви поставлю. Уж не знаю, сколько ты там прожил, в той истории, которая здесь известна только мне, ибо в своем времени я даже имени твоего не слышал, но если ты решишь в меня вложиться — живи долго и счастливо!
— Хорошо, — медленно наклонил голову немец. — Я готов вам помочь в этом. Но взамен я хотел бы…

Конец третьей книги